из пакета Вилки было превращено в блюда быстрого приготовления и поедания, в виде нарезок и канопе. Красиво разложено по тарелкам — четырем, больше у меня просто не было.
Кажется, моя берлога стала эволюционировать, и если дальше будет происходить все такими же темпами, то скоро она превратится в уютное гнездышко двух влюбленных, для высиживания потомства. Мне стало интересно, что Тина сотворила с единственной комнатой? Эдем?
Заглянул. Тина стояла возле зеркала. Приложила к груди свои ладони с растопыренными пальцами, немного отодвинула...
— Третий... — совсем тихо, почти одними губами, произнесла она.
— Что — третий? — спросил я.
В комнате было идеально прибрано, как не было с момента покупки этой квартиры, но Тина для меня была куда более увлекательным объектом, созерцания чистоты, невинности, лучиком света в берлоге бабника, циника и эгоиста. Вот и Вилке даже не позвонил, не попросил прошения, ни сказал спасибо за продукты...
Тина обернулось, резко убрала руки с груди.
— Я не оделась, можно?
— Можно. Так, что или кто третий? Учти, я геометрию со школы ненавижу, треугольники разные, углы равнобедренные...
— Размер третий! У женщин это — вот! — Тина снова приложила к груди ладони и оттопырила чуть сильнее первого раза. — А у мужчин? Что значит третий?
— Скорее не что, а сколько...
— И сколько?
— Пошли чай пить...
— Пошли. Я уже всё приготовила. Тарелок у тебя мало, нужно купить, и чашки — еле отмыла...
Тина забыла про «размер», она щебетала и щебетала, о том, что надо переделать, переставить, прикупить — срочно...
— А где тетрадь? — перебил я, ее далеко идущие планы.
Она словно споткнулась от моего вопроса. Обдала меня жаром своих зеленых глаз, но ответила:
— В комнату унесла...
— Ладно, давай поедим... — решил я не испытывать судьбу дальше прерыванием ее монолога, лишь напомнил, что голоден.
Тина налила мне горячего янтарного взвара. Пододвинула ближе тарелку с канапе.
— Это тот, что ты мне в кисете дала?
— Другой... Он тебя немного успокоит, а то новых трусов у тебя тоже больше нет.
Она улыбнулась и села напротив.
— Кушай...
— Кажется, твой кисет, я потерял... — ответил я, приступая к трапезе. Забыл, где-то...
— И ничего, и не забыл! Уронил. Пол мыла, нашла.
Напиток янтарного цвета разбудил во мне волчий аппетит, я съел почти всё, остальное Тина. Выгнала меня из кухни, скидывая пустые тарелки в раковину. Сытый и вальяжный, я завалился на сексодром с тетрадью. Дошел до места, где ветеран описывал, как они с Алисой стояли, прижавшись к стене...
«Я чувствовал крепкое девичье тело своим, — писал он, — и от этого все больше и больше говорил о Родине, что партия и комсомол поднимут на борьбу с фашистским захватчиком весь советский народ. «Победа будет за нами!»...
Что за хрень! Не мог он, так говорить в первые дни войны! Будь даже сдвинутым на лозунгах партработником, а не летчиком — молодым здоровым парнем, всем организмом чувствуя девичью плоть и понимая, что до смерти им только несколько оставшихся в ТТ патрон.
— Помыла! Ты чего опять бурчишь?
Тина перелезла через меня, легла на сексодроме поперек, — головой мне на трусы, и согнула одну ножку в колене.
— Да вот, читаю июльские тезисы старшего лейтенанта ВВС РККА пред комсомолкой Алисой Сполоховой... Бред!
— Ты чего
хотел? — Тина посмотрела на меня, смешливым взглядом, пальчиком, лаская мне живот. — Чтобы Дед написал, как он Алисе под юбку полез?!
— А ты откуда знаешь?
— Знала... Когда дар имела. Теперь потеряла. Но и сейчас, иногда, ко мне приходят не мои воспоминания.
— Получается — тетрадь снова бесполезна!
— Почему? Про госпиталь написано же! Между прочем, мой
Любовь или свобода