— бывший учитель истории детдома, был весь взлохмачен, волнуясь, говорил прерывисто. Костюм на нем, выпущенный фабрикой «Большевичка» лет двадцать назад, был мятый, залоснившийся на рукавах и разил бензином.
Расценив удивление Светланы по-своему, он смущенно пробормотал:
— Возился с автомобилем, Светочка. Вы меня уж извините. С прошлого лета не заводил... Больше стоит в гараже... Бензин нынче дорог...
— Как вы здесь оказались, Пётр Игнатьевич?
— Так мне же Вера позвонила!
— Светка, блин, а! Я же тебе говорила, — подтвердила подруга, слегка качаясь и подозрительно жмясь. — А где авто...биль?
— Там, Верочка, там. Пойдемте...
— Там? — рыжая бестия глянула на свой живот.
— Верка, прекрати! — Пойдемте быстрее, Пётр Игнатьевич, а то она прямо на асфальте распишется.
— Распишется или расписиется?
— Пётр Игнатьевич, — смутившись, умоляя его взглядом, произнесла Света, — пожалуйста, подождете нас у машины. Мы скоро.
— Да, да, конечно. Ехать долго. Давайте пакеты. Моя старенькая «копейка», вон, — он поправил очки и показал, — за тем домом. Так я вас жду...
Света кивнула, отдала бывшему учителю покупки и подхватила Верку. За общагой был палисадник, туда она и потянула подругу.
Стягивая с неё вконец испорченные брючки и заставляя присесть, она спросила:
— Верка, чего тебя так развезло?!
Неожиданно, та протрезвела.
— Трясет меня, ломает, выворачивает. Перед Петром Игнатьевичем неудобно. Нашел, блин, на речном бережку, во кусту девчонку-наркоманку. Лучше уж я буду пьяной кочевряжиться. Договорились, Свет?
— Ага. Штаны сама-то оденешь?
— Вот так всегда, снимать так все, а одевать не кому!
— Я тоже присяду...
Света стянула до коленок желтенькое сокровище за десять у.е., вместе с шортиками, и приняла позу лягушонка.
— Вер!.. Верка! А ты, правда, от страха кончить можешь!
— С чего ты взяла?
— Ну, когда мы в душе были, ты сказала: «я от страха прямо в кинотеатре чуть не кончила!». Правда, что от страха можно кончить?
— Дурында ты, Светка! Это же просто так говорится!
— Понятно, — вздохнула Света.
— Ты о чем думаешь? Тебе свою задницу спасать надо, а не возбуждать! Лёха с Сивым, как из обезьянника выйдут, тобой, конкретно, займутся. Хороводом уже не обойдется.
— Знаешь, Вер, а мы сегодня с Вовчёнком опять мимо того дома пробегали, что на улице «Девятого января». Так он разрушенным и стоит. В книге местного краеведа, я читала, что до революции — то ли в третьем, то ли четвёртом годе — его построила на личные сбережения Глафира Андреевна... Блин!.. Фамилию забыла...
— Ага, и бордель открыла. Таких как мы, сироток, собрав по округе. Когда мы в семью там играли, я стены от штукатурки ногтем колупнула, видела — и впись, и вротпись, и вжопись. Все подробно разрисовано! Камасутра отдыхает!
— Нет, Вер! Вот ты книг не читаешь и не знаешь, что Глафира Андреевна была особой юной. Вроде тебя!
— Ага, и марафет нюхала...
— И в той книге, — пропустила Света мимо слуха её уточнение, — что я читала, было написано: «С чудной косой иссиня-черных волос, до самой голени». А бордель на улице «Мещанской», ну, которая теперь «Девятого января», открыла мадам Голесницкая, при весьма смутных обстоятельствах получив права на дом в пятнадцатом году.
— Как это?
— Первая хозяйка дома, Г
ундорова, бесследно исчезла, а у Голесницкой оказалась на него купчая. А девочек там, так и не было. Успели только фасад амурчиками отделать да стены разрисовать. В восемнадцатом, у мадам Голесницкой дом отобрали под уездный комитет партии большевиков. Много чего, потом, там ещё было, а в двадцать пятом его отдали под коммуну имени «Девятого января» — первое здание нашего детдома. Вот!..
— Слушай, Светка, а ведь этот Генрих Карлович, тоже
На съемной комнате.