— Я не уверена! Раньше у меня ничего не было, но хотя бы была я сама! Светка Переверзева — детдомовская оторва, что, как романическая героиня, за три месяца до наступления ожидала свой девятнадцатый день рождения в наивном предвкушении. А теперь у меня нет, ни возраста, ни имени, ни...
— Хорошо, я вам разрешу их носить, Глаше объясните, что выписали нововведение прямо из-за границы. Салон «Модницы Парижа».
— Десяток...
— Ну, если вас это успокоит...
— Хоть что-то будет моё, а не ваше... Так, зачем вы отослали брата?
— Чтобы не останавливать время. Но, всё равно, мне пришлось это сделать. Вы, слишком уж, разгневались:
«Что же твой, Светлана, сон,
Прорицатель муки?
Друг с тобой, всё тот же он
В опыте разлуки...».
Учитель улыбнулся и поглядел на пышно цветущую яблоню. Над маленьким белым цветком, поджав брюшко, завис лохматый шмель, можно был детально разглядеть его крылышки.
Света вкинула пальчик и, тихонечко, его погладила.
— Бедный, хороший, и ты страдаешь из-за меня. И не надо мне читать балладу Жуковского «Светлана»! Вовсе, я не собиралась истерить, это был маленький экспромт, коль мы остались одни.
— Не знаю, планировали ли вы мне высказать то, что сказали. Но то, что я хотел вам поведать Светлана, Владимир пока не должен, ни увидеть, ни услышать.
Взмахнув шашкой, Пётр Игнатьевич, с размаху, ударил ею по одному из валунов, что было много уложено вдоль посыпанных песком тропинок сада. Клинок разлетелся ошметками, не только сталью, но и обычным железом, назвать их было трудно. Осталась лишь рукоять из бивня мамонта.
— Бац!.. Как, в таких случаях, обычно, добавляет моя подруга. Ой! Простите — старшая сестра. Я же говорила вам — примитивный муляж рублей за сто, по курсу конца двадцатого столетия, а не нынешнего девятнадцатого! Даже если считать в ассигнациях.
— Возьмите ее в руку, — ответил учитель, подавая Свете рукоять.
— Зачем?
— Возьмите.
Света кокетливо фыркнула, пожала плечами, но ладонь открыла. Как и первый раз, в беседе с Голесницким рукоять легла в неё, словно влитая.
— Согрейте своим теплом.
— Может мне её в корсет меж груди сунуть?
— Просто сожмите. Крепко сожмите.
Света сжала и почувствовала, как, комком шаровой молнии, от сердца к правой руке пробежал жар, влился в плечо, локоть, кисть и, огнем, стал выходить из рукояти. Словно раскаленный металл на кузне под ловким молотом мастера-оружейника, он сформировался в заготовку, потом в клинок и, постепенно, стал остывать. Последним погасло клеймо, голова Волка и цифры — три тройки.
— Теперь ударьте об валун, вы, — проговорил Пётр Игнатьевич.
Лицо учителя было серьезным, сосредоточенным, на сей раз Света подчинилась безропотно. Размахнулась и, что есть силы, ударила. Гладкий, немного синеватый камень распался надвое. Она подняла руку и сделала легкий горизонтальный взмах. От валуна отлетел тонкий слой, словно пласт от окорока.
— Ого! Даже искр нет!
— Вы поняли, зачем Генрих Карлович Голесницкий дал вам клинок, Света?
— Не-а...
— Он знает свойства шашки, но обладал лишь обломанной рукоятью. Возродить её мог только исконный хозяин, поэтому он и искал вас. Спонсировал художественный фильм «Год четырех Углов» и, под предлогом премьерного показа, разыграл лотерею, именно для девятнадцатилетних девушек.
— Пётр, вы хотите сказать, что исконный хозяин шашки — я! Но ведь она очень древняя! Вы сами говорили — ручка из бивня мамонта... Господи, сколько же мне лет?!
— Все относительно, Света.
— И всё же! Я старше вас или все же младше? — после безуспешной попытки увидеть свое отражение в сверкающей на солнце стали клинка, она умоляюще посмотрела на учителя. — Наверное, я снова состарилась лет на десять! Назвала вас Пётром...
Конец летних каникул: часть четвертая. Новый вызов.