вечеру, княжна Кострова лениво дернула за серебреный колокольчик. Глаша ворвалась в комнату сразу, словно тайфун.
— Ой, барышня! Каких вам маленьких штанишек дядюшка из Парижа выписал! Целую дюжину! А пахнут то, пахнут! Прямо из салона «Модницы Парижа»
— Каких штанишек?
— На попу... Примерите?
— А... Завтра...
— Ой, барышня! И как у вас духу терпеть-то хватит? Я бы их прямо сейчас все и навздевала! По очереди. Они и цвету разного, прямо радуга. Беленькие, красненькие, синенькие и желтенькие!.. Простите, забыла спросить-то.
— О чём?
— Ну как же это, о чём, барышня! Хорошо ли почивали? Не привиделось ли чего худого? Как проснулись, обязательно надо спрошать...
Насколько смогла, Света раскидала в разные стороны ноги и руки по мягкой перине, и, рассматривая на потолке порхающих ангелочков, воскликнула:
— Хорошо, Глаша, хорошо! Спала как звезда!..
Глава шестая.
Второй день в барской усадьбе выдался слезным. Провожали на службу Владимира. Ради отбытия барчука у парадного крыльца собралась дворня. Нарядные молоденькие девушки приветливо улыбались княжичу, садившемуся на породистого скакуна.
Глаша тоже вышла провожать княжича и стояла пунцовая, опустив взор долу. Ещё спозаранку, она выпросила у барышни трусики, из набора «Неделька» — цвет цыпленка, с трудом натянула на свою округлую красоту и, теперь, горела лицом, словно, кроме желтеньких штанишек салона «Модницы Парижа», на ней ничего и не было.
По случаю отъезда молодого барина, благодарная подарку горничная нарядила свою щедрую госпожу в сиреневое платье с белыми атласными вставками и многочисленными оборками ниже колен, затянутое на талии пояском с пряжкой. На голову княжны, она водрузила шляпу, широкополую, с бантами, обнаженные плечи украсила газовым шарфом, а в правую ручку сунула платочек, которым, видимо, Светка должна была утирать неутешную слезу.
Оказавшись на парадном крыльце во всём этом неудобном великолепии, Света даже не знала, как подойти к брату. Мешал многослойный, волочившийся по земле подол и многобантовый головной убор, закрывающий благородное личико от ласковых лучей майского солнца.
Спускаясь с крыльца, словно беременная кошка, она усилено вспоминала сцены из исторических романов — как в таких случаях поступали девицы.
«Перекрестить на дорожку? Нет, это слишком. В самом деле! Не сына же провожаю. Ещё приложишься не так и ославишься в веках, словно Марина», — думала Света, вспоминая, как читала про Мнишек, которая вместо того, чтобы поцеловать руку на святейшей православной иконе, прильнула к устам Богородицы.
Несмотря на усиленные поиски, у классиков и в житие святых, благопристойного расставания, в голове почему-то крутились лишь мемуары Елизаветы Николаевны Водовозовой:
«Саша с рыданиями бросилась к матери и переходила из одних объятий в другие, точно она передавала поклоны и переносила весточку каждому из нас от дорогого покойника, — все плакали, плакала и я, потому что плакали другие...».
Новоявленная княжна Ольга Павловна — Светка, представила описанную педагогом сцену и внутренне воскликнула: «Бред какой-то! Да! Водовозова же ещё и не родилась! Не написала книгу для детей «Жизнь европейских народов» и кудрявый мальчик Вова Ульянов, ученик четвертого класса симбирской гимназии ещё не получил её в награду, вместе с похвальным листом!».
Подошла, улыбаясь брату, резонно предположив, что это уместно во все времена. Произнесла слова напутствия, стараясь избегать словечек «знаменито», «парниша», «жуть», «кр-р-сата», «не учите меня жить» и других — из лексикона Эллочки-людоедки, так вовремя попавших ей на язык.
Мысленно подчитывая, насколько же она теперь старше женщины-педагога, биографию которого изучала перед вступлением в пионеры, Света приноровилась и ухитрилась, обнять Вовку. Даже поцеловать в щёку, не снеся краем своей роскошной, словно ботанический сад, шляпы его цилиндра. Но, этим она и ограничилась.
Как бы сердце не рвалось, оказаться перед прислугой посмешищем княжна Ольга Павловна не имела права.
"Доверься любимому"