— Не спешите, Светочка! — Ароша протёр очки о бархат своей жилетки. — Ведь тут еще четыре знака, вы прочитали написанное здесь, лишь на половину...
— Вы хотите сказать: я полоумная!
— Боже-ж мой, Светочка! И я мог-таки сказать это вам?! Просто вы не знаете идиш, — языка евреев-ашкенази, широко распространенного в Европе, в частности Германии, откуда видимо приехали родители Цили Фердинандовны. Что и подтверждают эти четыре буквы на идиш: «Цила». Именно так звучит полное имя девушки, начертанное на миниатюре по-еврейски, а вовсе не Цецилия. А что из этого следует?
— Что?! — спросили Света и Глаша в один голос.
— Предположим, художником-самоучкой был еврей. Тогда бы он написал и свои инициалы на идиш, но нет. А если он не еврей? Тогда зачем тщательно выцарапать на фольге «Цила» на идиш? А не святая Цецилия...
Светка подскочила к Ароше и поцеловала в щеку.
— Арон Моисеевич! Миленький! Я дура! Дура! Дура! Трижды дура! Спасибо вам, вы меня в том убедили.
— Если только за ваши слезинки, Светочка, то — да! Надпись была предназначена вам в моем прочтении. Я-таки хотел бы увидеть Цилю. Если она жива.
— Полагаю, сейчас она вас не узнает, — подал голос Кит, из-за бумаг на столе, откидывая вконец сточенный карандаш.
— Значит, отправляйтесь прямо к губернатору Демидову, — мурлыкнула Светка. К ней снова вернулось настроение и игривость. — На светский бал одна тысяча восемьсот тридцать второго года, по случаю избавления Курска от холеры, там и встретите свою Цилю, в обществе княжны Версофии Павловны Костровой. Да! Приглашены только знатные персоны! Так что Арон Моисеевич, придется вам немножко побыть князем Гундоровым.
— Но... — Ароша попытался возразить
— Молчите, молчите! Вы великолепно справитесь, будто я не знаю за Одессу! Или вы не хотите встретить Цилю в столь прекрасном юном возрасте? Учтите, она еще доверчива и романтична, — не порочна в мечтах, и вас абсолютно не знает. Так что, Арон Моисеевич придется вновь завоевать её сердце. Но, судя по миниатюре, и это вам по плечу.
— Вы полагаете, Светочка, я ей снова понравлюсь? За сорок лет, у нас с ней были разные отношения, но она всё время мне твердила: «И что я в тебе-таки нашла, Ароша?!».
— Ну, она с удовольствием будет это твердить вам и дальше. Ещё сорок лет. Кит, собирайся. Хватит затачивать карандаши!
Хранитель Синего Угла Неба немного поворчал, но подчинился. Из-за стола, чуть ли не строевым шагом, вышел гусар с пышными подкрученными усами, кончиками вверх. Темно-синий доломан в талию, ментик, небесно-голубые, чакчиры в обтяжку, в левой руке кивер, того же цвета.
— Разрешите представиться, князь! Поручик Клястежского гусарского полка, граф Киселев-Чудинов, приставлен к вам, этими дамами, для сопровождения.
Жилетка ювелира поменяла цвет — стала желтой, поверх нее лег темно-синий фрак с широкими лацканами и фалдами до колена. Туфли сверкали, брюки обтягивали. Княжеские щеки подперли накрахмаленные уголки воротничка белоснежной шелковой манишки, приподнятые красный бантом, на голове образовался цилиндр, в руке — трость.
— Красавчики! — ахнула Светка. Арон Моисеевич онемел. Глашка просто ахнула, без комментария.
Глафира Андреевна подошла к Киту и, после легкого поцелуя в уголок губ, тихо шепнула:
— В гусара мы ещё не играли. Возвращайся скорее.
— Ну, все, в путь, господа! — заглушая сексуальный шепоток подруги, скомандовала Светка. — Труба зовет! Арон Моисеевич, счастливо вам прожить с Цилей Фердинандовной, ещё одну жизнь. Сюда вы больше не вернетесь. Езжайте с ней в Одессу...
Кит открыл двери из номера «двенадцать», приглашая Арошу шагнуть первым, туда, где в хрустальных люстрах горели толстые восковые свечи,
Сашка