с проникновением языка к ней в рот. И вдруг такая страсть обуяла её, что она начала меня раздевать, отрывая не послушные пуговицы на рубашке. Непослушными трясущимися пальцами, ломая ногти, расстегнула ширинку. Я не хотел огорошить её видом синюшного члена, и, отвлекая её внимание, сам стал поспешно её раздевать. Тут она метнулась в сторону и выключила свет.
— Соседи. — Пояснила она.
Грохнул диван, раскидывая свои тяжелые крылья, взметнулась простыня, и мы спрятались в уютной темноте под пуховым одеялом.
— Прямо, как у Есенина — «Я полупьян, а ты полураздета» — нарушил молчание.
— Ты имеешь в виду: «Не вычеркнуть из нашей жизни прочь, ту ночь, что стала многому причиной. « — Так это и не Есенин вовсе, а Асадов.
— Я о таком и не слыхивал вовсе. Какая разница, кто автор. Написано душевно.
— С той разницей, что ты не мальчик и я не девочка.
— Это верно. Вот только встреча у нас первая, и постель первая, и ласкаю я тебя впервые, и, надеюсь, ты моей женщиной, а я твоим мужчиной, станем тоже впервые.
— Ты этого хочешь?
— Я да. А ты?
Вместо ответа она прижалась ко мне всем телом. Так мы полежали ещё немного, оглаживая друг дружку, по, неуместному в данной ситуации, нижнему белью. Не было во мне той страсти, которая заставила бы меня немедленно сорвать с неё одежды, да и её это, кажется, вполне устраивало. Даже странно, что всего пару минут назад она лишила мою рубашку половины пуговиц.
— Расскажи, как ты лишилась девственности?
— Да ну тебя, выдумал тоже!
— А что? Интересно. Или тебе больно об этом вспоминать?
— Нет, не больно. Скорее противно.
— Вот и облегчи душу, а я послушаю.
— И тебе не станет, после этого, противно быть со мной?
— Я многое повидал и меня трудно, чем смутить.
— Хорошо. Слушай. И она начала свой рассказ.
Мы жили в далёком таёжном селе лесозаготовителей. Местный народ был крутого нрава, в большинстве своём, староверы. Но приходил в село на заработки, и не только, разный люд. Молодёжи, да и детей почти не было, все в городе, в интернате. Стерегли меня от них, хоть и было мне в ту пору всего десять лет. Стращали лютым народом, а что в них страшного не говорили. Однажды летом пошли мы с матерью за малиной, много её тогда уродилось. Набрали полные корзины и по дороге домой решили искупаться, уж больно жарко было. Разделись, я догола, а мать только в исподней рубашке осталась. Вода тёплая, прозрачная, видно, как рыбины плавают, да много так. Решили мы изловить хоть одну. Мать рубаху долой, завязала мешком и ну гоняться за рыбой. Визгу, писку, смеху на весь лес. Поймали-таки мы рыбину, загнав её на отмель, в заводь. Идём к одежде, а нет её. Туда, сюда. Пропала. И кому понадобилось старьё. И до посёлка всего — ничего, но голой не пойдёшь. Ладно, я — дитя, а матушка? Женщина видная, в теле, даже видя её в одежде, мужики голову теряли. И тут выходят из кустов четверо пришлых, гогочут, рожи масляные, и одёжу нашу в руках держат. Мать попыталась было отнять, но куда там. Начали они её лапать. Двое держат, а третий штаны спускает. Я думала он ремень достаёт, и бросилась на него с кулаками. Отшвырнул он меня небрежно, и сказал, тому, что помладше, чтоб держал меня или занялся мной, если хочет. Снял штаны главарь их, и вижу, торчит у него палка, чуть меньше моей детской ручки, и суёт он её матери между ног. Я даже
Властная госпожа Елизавета