любителей играть в прятки, их сбор. Она радовалась наполняющейся корзине. Заблудиться не боялась. Где здесь блукать? И потому оторвалась от бабки с дедом, лишь изредка аукаясь просто по заведённой традиции грибников со времён оных. Полянка, на которой бабушка оставила все припасы, не таскать же тяжесть по лесу, была неподалёку. Маринка изредка видела ей в просвете деревьев. Выйдя в очередной раз в редколесье, увидела, что дед с бабкой уже вернулись на базу, как мысленно обозвала полянку, сидят, перебирают грибы и о чём-то разговаривают. Маринка крикнула, привлекая внимание, помахала им. Бабка замахала руками
— Марина, деточка, кушать иди.
— Ба, я не хочу. Я за ручей схожу, посмотрю там.
Перейти через ручей оказалось не так просто. Узкий, перепрыгнуть можно. Только вот Маринка никогда не отличалась любовью к спорту и не могла похвастать спортивными достижениями. Её больше привлекали занятия чревоугодием. Тортики, пирожные. Кусок мяса навернуть тоже небольшой грех. Так что рисковать не стала, а перейти вброд не получилось. Берег топкий, русло глубокое. И вообще, ну её нафиг, эту водную преграду. Лучше пойти пожевать что-нибудь из того, что бабуля прихватила.
Маринка вышла на полянку и просто остановилась, не в силах сделать хоть шаг, ошарашенная увиденным. Её бабуля Настя лежала на боку, задрав высоко одну ногу. А сзади неё, прицепившись будто клещ к собаке, к бабкиной белой заднице, пыхтел её дед со спущенными до колен штанами, яростно трахая бабку. Бабушка наконец заметила внучку, удивлённо смотрящую на них, рванулась из рук деда, оттолкнула его, заспешила с объяснениями
— Мариночка, а мы тут это...Тебя же долго нет. А чего ты так рано вернулась?
Маринка не отвечала. Её взгляд был прикован к деду, лежащему на спине, с выражением крайней обиды на лице. Будто ребёнок, у которого отобрали конфету, он не мог понять, почему его оторвали от такого приятного занятия. Но до его обид Маринке было, как до Берлина раком. Её взгляд был прикован к торчащему члену деда. Тот, будто понимая, что на него смотрят, им любуются, им восхищаются, уставился багрово-синюшной головкой в зенит, слегка раскачивался. Маринка именно что восхищалась. Большой, просто огромный на фоне тщедушного тела деда, влажный от бабкиной смазки, перевитый жгутами вен, он стоял с гордо поднятой головой, будто говоря: Смотрите! Любуйтесь! Да, я такой! Именно такой член представляла себе Маринка долгими бессонными ночами, дроча свою писюльку, свою отзывчивую кошечку, свою конфетку. В глазах помутилось, в горле скопился ком, который было невозможно проглотить. Внизу живота вдруг вспыхнул клубок огня, быстро распространившийся по телу, пыхнувший в голову, заставив зазвенеть, завибрировать каждую клеточку тела. Маринку обуяла животная страсть, противиться которой было свыше её сил. Бабка замерла, глядя на свою внучку, враз изменившуюся. В той проглядывало что-то из первобытного, потерянного человечеством с цивилизацией. Маринка, действуя точно сомнамбула, не спеша стянула с себя трусы, отбросила их в сторону, шагнула к деду. Тот, ещё не поняв ничего из развернувшегося перед ним представления, попытался сесть, прикрывая руками вздыбленное естество. Маринка глянула на бабушку
— Ба, извини, мне надо...
Перешагнула через так и не успевшего сеть деда, встала над ним, расставив ноги, будто приглашая полюбоваться на её бутон. И дед широко открытыми глазами смотрел на раскрывшиеся лепестки, на тёмный овал зёва, казавшийся темнее, чем есть на самом деле, на фоне бледно - розовых лепестков малых губ. Маринка медленно опустилась на деда. Прикоснувшись голыми ягодицами к горячей головке, сунула под себя руку, нащупала ствол, подвела его к парадному входу. И медленно села. Она чувствовала, как дедов напряжённый член медленно входит в неё,
Падение партработницы