Ужасная бесстыдная мысль, но неимоверно упоительная в своей крамоле обожгла мой воспалённый разум. Испытывал бы я сейчас столь же острое наслаждение, если бы на месте мамы была бы какая-то другая женщина? Я не мог быть в этом уверен. Но меня многократно подстёгивало то, что своё семя я дарю ИМЕННО родной матери.
Я увидел испуг в её глазах. На миг ей, наверное, показалось, что она не справится с этим потоком и захлебнётся спермой родного сына. Она заработала губами, шумно сглатывая меня в себя. Но проглотить всё, когда у тебя глубоко в горле лупит извергающийся брандспойт, конечно, не получалось. Уже потекло по губам, капает с подбородка, а у меня всё льётся и льётся.
Она умоляюще уставилась на меня. Дёрнулась в моих руках, просясь слезть с члена. Но я крепко держал её, не отпускал. А у неё уж полон рот! Но ничего не могу с собой поделать. Возбуждение всё ещё переполняет меня.
— Глотай! Глотай, мама!, — кричу я ей в исступлении, двигая бёдрами навстречу её лицу, уже почти окончательно иссякая.
Моя сперма у неё во рту и мысль об этом снова и снова, как по кругу, сверлит мой разум и это сводит меня с ума. Мама вновь шумно сглатывает. Но поперхнулась, закашлялась. (Специально для ) Да так, что даже из носа обильно брызнуло моей спермой... Я всё же сжалился над ней. Вытаскиваю свой, ещё дёргающийся, член. Он выходит из её рта с громким чмокающим звуком. Ответом мне был её благодарный взгляд, но лишь мельком. Её долго сотрясает в кашле, она тяжело дышит, сплёвывает на пол, ей едва ли не рвёт моей спермой.
И потом, чуть погодя, когда отдышалась, вдруг сама подняла голову и, сама потянулась к моим бёдрам, осторожно подхватила губами мой ещё подёргивающийся член и вобрала его в рот. Теперь, видимо, это уже ей было стыдно смотреть мне в глаза. Но зато, она невероятно нежно и трепетно обсасывала мой уставший и поникший член, осторожно перекладывала его за одну щёку, потом за другую, мягко щекотала язычком. Мне было очень приятно..
А Света всё так же стоит над матерью и улыбается мне. Она задорно мне подмигивает:
— Ну, я же говорила тебе, милый, что научу твою маму отсасывать у тебя...
Она благодушно поглаживает маму по волосам. Как, наверное, хозяин гладит свою кошку, когда доволен ей.
Уставшая мама, спустя какое-то время выпускает меня из себя. Она ложится щекой мне на живот, залитый моей же спермой, и мы вот так долго лежим. Дышим в такт друг другу. Просто молча лежим. Нас никто не тревожит, на какое-то время, предоставив нас друг другу.
— Ты ни в чём не виноват... Ты ни в чём не виноват... , — слышу я её, еле уловимый шёпот, настолько тихий, что никому кроме меня услышать его никак невозможно.
Проклятая совесть, тварь, тут же просыпается где-то в закоулках моей души и начинает меня грызть, падла, терзать изнутри. Мне не по себе от стыда. Перед моей мамой. Вот оно великое безграничное материнское сердце. Готовое всё и за всё простить своё ненаглядное единственное чадо.
Я могу врать ей. Что, да, мама! Да! Я ни в чём не виноват! Принудили меня! Силой заставили! Но я не в силах врать самому себе. Ибо виноват я перед не ней, не менее, а получается, что и гораздо больше, чем все прочие её насильники.
Я очень хочу просить у неё прощения. Но как-то язык не поворачивается попросить вот запросто у родной матери прощения, за то,
Мишка.