Ремень с пояса стянул и ка-а-ак хлобыстнет по столу:
— Ну сейчас ты у меня получишь!
Уманка от страха запищала и стала к двери пятиться. Да только разве от челубека ускользнешь, да к тому же от воеводы? Схватил ее Игн в охапку, пригнул за шкирку задом к верху и ну давай ремнем охаживать. Плачет Умана:
— Пусти, не тронь меня! — кричит, — ах, пусти же!
Не слушает Игн девчонку, а чего ему — он большой, а она маленькая. Присел на пол, на колени ее себе животом уложил и поучает. Платье задрал и по голой коже лупцует. Злится Игн, а все же силу в руке сдерживает, чтобы милой не навредить.
— Будешь правду говорить?! Ну?!
— Злой великанище! — визжит Уманка. — Ничего я тебе не скажу!
Зарычал Игн, накалился яростью. Звонко ремешок кожаный о девичий тыл ударяется. Краснеют нежные холмики. Ишь, что удумала, хамка! И за меньшее он дома челубечек к коновязи привязывал рядом с лошадьми и порол. А только великаншам все едино — кожа у них грубее девчачьей и норов несгибаемый. Что бей, что нет, все равно по-своему сделают. Их пороть — только себя утомлять. То ли дело человечью девку стегать — и самому душу отвести, и ей наука.
Голые Уманкины ляжки перед глазами ходят. Распалился Игн, а девка все кричит. Надобно ей рот заткнуть. Развязал он штаны, и оттуда толстый дрын выпрыгнул. Взял он девчонку за голову и стал ей в роток пихаться.
— А ну-ка умолкни и язык достань! — велит.
Уманка носом крутит, плачет. Широченная головка ей в рот лезет, душит. Раскрыла она зубы до самого предела, натянулись губки, и втиснулся кончик дубины великанской внутрь, о нёбо трется, хлюпает.
Стонет Игн, а руку с затылка девичьего не убирает — крепко держит, чтобы не убегла. А для острастки девку по заду ремнем потчует.
— Вот так-то лучше! — недобро ухмыляется, — вылизывай давай как следует! Сейчас узнаешь, от чего я тебя берег и что мои собратья с тобой могли сделать!
Задрожала Уманка от страха, но уд послушно лижет. Чуть только замедлится — как тут же ремень на нежные бедра опускается. Слово сказать хочет, прощения запросить и пощады, но язык елдаком великанским занят.
Приноровилась она так его заглотить, что головка почти вся в роток заходит. Но где там! Не залезть ей целиком в девичьи уста, слишком велика. Мучает девку челубек, по заду поясом стегает, губ разжать не дает. Наговорилась, полно, хватит, пускай теперь для дела свой рот займет... 2 Всхлипывает Умана, кружится ее голова. Сосет девица щуп исполинский. Щеки алеют, роток саднит, а великан от блаженства низко стонет. Разъехались в стороны коленки девицы, заскользили по полу. Ей бы обидеться на суровое поученье ремнем, а вместо того хочется ножки пошире развести. Подставить под хлесткий пояс свои прелести. Видит челубек — девка изнемогает, и как засвистит ремень, как прилипнет меж ног, чтоб не наглела. Писк, визг, слезы на елдак капают. А все равно сосет, ай да умница.
И вдруг стала головка набухшая щеки девчонке распирать, да изо рта выскользнула. Разделилась она на две половинки. Смотрит Умана и глазам поверить не может — что же делается?
— Работай языком, раз такой он у тебя длинный! Пролизывай как следует! — басит Игн. Дышит тяжело, мычит от наслаждения.
Ремень кожу жжет, а меж ног все же мокро от неласковой науки. Делать нечего, вылизывает девка уд раздвоенный, плачет, слюной хлюпает, а орган великанов медленно все глубже раздваивается, до самого основания, и вот уже два конца перед ее лицом жаром пышут. Так вот
Приключения...