Дружно в луговинах село землю семенем поливало, все в обряде участвовали, и стар, и млад. Как самочек своих наярят челубеки, против обыкновения уд вытаскивают и землю окропляют. Обычно девку разве допросишься подол задрать на холоде? А тут с радостью ножки раздвигали и прохлады сырой земли не чуяли, а все масло...
Как ударили морозы, стали плесы и забавы в баньке устраивать. Не ждать же лета, чтобы голод в чреслах утолить! И хотя Феба с Уманой молчали про то, что мужьями менялись, многие бабы их примеру следовать стали, с тех пор, как масло распробовали.
Просторную общую баню отстроили челубеки. Что ни вечер, слышались оттуда визги, стоны и крики на всю округу. Кто желал веселья, в баню мог прийти и приглянувшуюся девку веником березовым отходить. А как та разгорячится и, лежа на дощатой полке, ножки станет разводить, то и пощупать. Ну а далее, масло юковое шло в ход. Капали его на раскаленные камни. Все, кто в парной сидел, сладкие пары вдыхали, и мигом пробуждалось в них острое желание. В купелях и мыльнях сажали на себя челубеки по две-три девицы или наоборот — вдвоем одну красавицу пользовали. Сплетались в многоногих и многоруких существ, парами менялись.
Прознав обо всем этом, девки с окрестных деревень в Челубековку повадились в гости ходить. А некоторые и вовсе убегали от строгих мужей и родителей под опеку великанов. Да и челубеки все новые приходили из-за холмов, поняв, что братья домой не торопятся. Являлись с топорами наперевес, но быстро смекали, что к чему, и оставались. А там и невесты подходящие находились.
Урожай на будущий год сняли будь здоров. В ту же пору, по весне, родила Умана сына, похожего на батю-великана, как две капли воды.
— Как две капли масла! — шутковала Феба.
Был тот маленьким, меньше человеческого младенца, но голосом и телом крепок, как отец. И рос так быстро, что мать только и успевала одежки перешивать.
***
Когда жизнь счастливая, время незаметно летит. Минуло шесть лет. Иш уже так ростом вымахал, что на отцовском коне по деревне разъезжал. Да и деревней Челубековку уж сложно было величать. Разрослось селение и окрепло. Всюду теперь высились терема с резными оконцами. На главной улочке отстроили две корчмы и целый ряд лавчонок и торговых навесов. У реки, где прежде коптила небо одна худая кузница, теперь раскинулась слободка мастеров. Перестук молотов слышался на другом берегу. Жадно мастерские ели дрова, а потому лесок у воды повырубили. Оставили только заповедную рощицу, где когда-то первые пары женились. Там и нынче влюбленные обеты давали. Переменились места — не узнать.
Раз под вечер сидела Умана у окна и качала в люльке младшего, ждала мужа с ярмарки. Иш что-то мастерил на крыльце.
Вдруг слышит Умана голос чужой со двора. Чужой-то чужой, а только ведь слышала она его прежде. Давно это было, но память разве сотрешь, даже самую постылую?
— Малец, хоть ты мне ответь, где деревня Кряжевка? — С досадой вопрошал прохожий. — Голову на отсечение даю, тут прежде была! А куда подевалась? Рощица та же, река та же, а деревня другая! И никто мне правды сказать не хочет!
— Мать, тут человек Кряжевку ищет! — кричит Иш.
А Уманка сквозь шторку глянула на того человека и отвечает:
— Пускай мимо идет! Обознался он, тут Челубековка испокон веку стояла!
Отрывок из романа "Мои оттенки утра"