гораздо сильнее, чем мисс Маркхэм будет сегодня размахивать своей плетью. Если, конечно, мне не удастся убедить ее в обратном. Ты слышишь меня?
— Да, папа... Ооооо! Пожалуйста, не смотри туда! Аййиииии! — взвизгнула Мейбл, когда кожаный кончик плети прошелся по ее выпуклой попке, оставляя за собой огненную полосу.
Наблюдая за каждым ее движением — или их отсутствием, если конечно не считать дикого и очень соблазнительного покачивания бедрами, — Эрик отступил назад, чтобы сообщить своей переброшенной через седло дочери первый обжигающий удар, который, однако, не оставил на ее вздыбленных булочках никаких следов, кроме розового пятна. Ее кожа была кремовой и гладкой, лишь расселина между полушариями имела чуть более темный оттенок. Чуть наклонившись, он смог разглядеть часть ее соблазнительного холмика Венеры, где вокруг плотно сжатых губок росли каштановые завитки.
— Ты сказала «не надо», или мне показалось? Значит, все-таки это будет мисс Маркхэм?
— Нет, папа... Папочка, милый... Но... Айииии... Оеееей!
— Этот второй удар, моя милая, был в ответ на твое «но». С сегодняшнего дня ты должна забыть все свои «но» и «нет», слышишь? Раздвинь ноги пошире, Мейбл, пусть все твои девственные сокровища проглядывают более явственно. Ты знаешь, о чем я говорю... Ты же все понимаешь.
Поначалу ее лицо исказилось от боли, но когда вокруг и между ее подвергаемыми ударам нижними половинками разлился обжигающий жар, снова медленно расслабилось. Девушка проскулила что-то невнятное, и это заставило мистера Партриджа резко спросить:
— Выражайся яснее, Мейбл, расставь ноги! Какие у тебя красивые чулки! Теперь мой вопрос. Ты знаешь, о чем я говорю.
Послышалось сопение, и бедра дочери снова дернулись, живот скользнул по гладкой кожаной поверхности седла. Терпеливо ожидая, ее отец наконец услышал слабое, неохотное: «Да».
— Хорошо, что ты это делаешь, моя крошка, потому что ты вот-вот познаешь свій первый член. Успокойся, Мейбл... Тише, говорю тебе.
— Ииииии! — пискнула Мейбл, но все же каким-то образом сумела проглотить большую часть маленького сладкого взрыва, когда кончик его пальца проник между ее разгоряченными полумесяцами, коснулся сморщенного края ее розовой задней дырочки, а затем медленно опустился вниз, пока не погладил набухшие лепестки любви среди ее гнездышка кудрей. Ноги девушки дрожали, она с трудом сдерживалась чтобы не сомкнуть их, но лишь крепче стиснула зубы и почувствовала, как у нее запорхало в животе. Медленное, глубокое дыхание отца раздалось над ней, когда ее увлажнившаяся щелка медленно вбирала в себя любопытный палец, который, наконец, уютно устроился внутри шелковых складок ее норки.
— Ты снова хочешь, чтобы тебя отшлепали, Мейбл? — послышался горячий шепот.
— Мммммммм! Н... Нет, папа, но... Твой палец...
— Он там, где должен был побывать давным-давно, дочь моя. Отныне он будет часто вторгаться туда. Насколько я понимаю, тебя и раньше тренировали, и теперь я хочу познать все таинства твоих движений. Во второй руке у меня плеть, моя милая, помни об этом, и я не буду колебаться, если ты ослушаешься. А теперь встань, медленно повернись, держа платье выше талии, и потом подойди ко мне. Сейчас я не потерплю никаких колебаний.
Произнеся это, он отступил на шесть или семь шагов назад и стал ждать, любуясь ярким розовым сиянием на пухлой попке дочери, когда она с явной неохотой выпрямилась и, медленно перешагивая ногами, повернулась, пока ее глаза не наткнулись на темную фигуру ее отца. Его бриджи уже были расстегнуты, а напряженный член торчал наружу, — такой большой, такой огромный... Намного больше, чем тот искусственный фаллос, что был у нее внутри.
— Оооооойей! — нервно сглотнула Мейбл при виде такого зрелища и споткнулась о свои стягивающие лодыжки
ах ети города2