в памяти его аппарата сохранился Наташкин мобильный номер. Пантюшкевич ответила не сразу. Говорила короткими рублеными фразами:
— Да. Не волнуйся. Дома. В Москве.
И дала отбой. Хорошо, что хоть так...
Макаров поклялся ее разыскать, но потом. Как-нибудь потом...
Вовка вернулся, на столе нашел записку, написанную дядькиным красивым почерком:
— Ушли на озеро. Догоняй.
Вовке не хотелось идти по жаре. Хотелось выйти на балкон, закурить сигару и задать хрипловатым баритоном риторический вопрос:
— Что же так неуклюже все?
Но сигары у Макарова не было, как и баритона, да и не курил он...
Но зато он сварил первое на всех из безымянной консервной банки добавил все той же овсянки, получилось сытно и вкусно. А главное, быстро! Ну, ушла, и ушла, оставались еще две. Уж их-то они с дядькой как-нибудь поделят!
Купальщики вернулись под вечер, когда солнце собралось нырнуть за лес. Дядька распахнул входную дверь и с порога сказал:
— Ты зря не пошел. Водичка – прелесть! А что Наташка?
— Дома. В Москве. Я супчика сварил, мойте руки, и за стол!
Супчик всем понравился, а о Наташе никто и не вспомнил.
Потом Вовка с дядькой играл в шахматы, дядька играл хорошо, и все время выигрывал. Лена болела за Макарова, а Сима – за дядю Юру. Под конец матча из десяти партий у дядьки зашел ум за разум, он зевнул фигуру, и Вовка, наконец, выиграл!
— Ага! – закричала Ленка Бородина. – Мы тоже кое-что можем!
Спать они, Бородина и Макаров, отправились спать на чердак. Лена лежала на спине, ровно дышала и спала, или умело делала вид, что спит. Под ее ровное дыхание Вовка тоже быстро заснул.
А утром случилась неожиданность. Едва он и Лена продрали глаза и по крутой лестнице спустились вниз, к ним, размахивая какой-то иконой, кинулась Серафима Николаевна.
— Слава богу! – с чувством сказала Сима. – Наконец моя Леночка обрела свое счастье! Дети! Встаньте на колени, я благословляю вас на брак!
Дядька недоуменно поджал губы и развел руками, я, мол, не причем.
После неловкого благословения Сима поцеловала дочь и Вовку в лоб и прошептала Макарову на ухо:
Переезд