Давно Бестужевой не говорили подобные слова, от которых должно усилено биться сердце.
Должно, но не билось.
«Парень молод и глуп! — рассуждала Бестужева, глядя на разошедшегося Большакова. — Ты, голубчик, не герой моего романа. Но, поговори, поговори... Обрюхатил капитаншу, теперь бьёшь клинья к другой «дурочке»? Кукиш тебе с маслом, а не моя девочка! Боже, в общении с этим балбесом, я совсем распоясалась...»
Нина Георгиевна тряхнула головой, отгоняя некрасивые размышления. Лёгкая гримаса недовольства пробежала на её очаровательном лице.
— Для вас, рядовой Большаков, есть что-нибудь святое? Сначала Лена Калинина, теперь, на очереди, так понимаю, жена подполковника?
Солдат и бровью не повёл:
— Святость, святость, — пробурчал он, пожимая плечами. — Что это такое, не понятно. Что есть грех, ясно всем. Потому, что мы живём в грехе. А, что такое святость, не знаю. О Елене Павловне не скажу и слова. Не моя тайна.
— Боже, какая порядочность! И — бестолковость. Смешали в одну кучу: любовь, святость, грех.
— Со мной такое бывает. Говорю одно, а мысли работают, в совершенно другом направлении. Порой, спрашиваю себя: «Какой ты, Боря Большаков?» И ответ не однозначен. Как будто я - один в трёх ипостасях. А эти трое — разные. У вас, Нина Георгиевна такое не случается?
Бестужева промолчала.
— Мне, порой, кажется, что каждый день начинаю с белого листа. И, если не увижу вас, останусь на этом листе пустышкой. Я ненавижу свою карму любить замужнюю женщину. Но не могу от этого отказаться...
Большаков понизил голос:
— Но при этом я так мало знаю о вас, Нина Георгиевна. А вы мне очень интересны! Как личность. Как талантливая танцовщица. Я вам доверяю. Могли бы довериться и мне. Уделить время послушному ученику, желающему понять, как правильно любить такую бесподобную женщину... Хотя бы теоретически...
Большаков (вернее - его первая ипостась - Борис Петрович, замолчала), оставив на лице художника, что-то вреде, приветливой улыбки. Мол: «Чем, на это откровенное предложение поговорить о постельных сценах, ответишь, красавица?»
— Я поняла, что иронии и хитрости вам не занимать, — нашла лазейку Нина Георгиевна. — Придумали отмазку и всё сваливаете на некую нестабильность самоконтроля. Мол, я такой, потому, что не знаю какой я. Чушь, граничащая с лицемерием. Меня, к чему-то, сюда приплели...
Сказала и, чтобы солдат не видел её лица, отошла к окну.
Она была проникнута неподдельным ощущением, что, на сей раз, что-то должно произойти. Потому готовилась к решительному отпору.
За окном собирала тучи первая весенняя гроза.
...
Большаков стоял сзади и смотрел на высокую шею, не закрытую коротким каре, на покатые плечи, прямую с тонкой талией спину, подтянутую попку, упругие бёдра, переходящие в икры и готов был поклясться, что чувствует их вибрацию. Он испытывал сладкую уверенность, что со временем, всем этим будет обладать. Но боле этого упивался, эффектом от степа, произведённым на жену Полякова. Смотрел и молчал, давая возможность словесному откровению заполнить сознание атакуемой им цели.
В небе громыхнуло. С крепким порывом ветра начался ливень. Забарабанил по металлической крыше здания. Струи воды, похожие на потоки ртути – тяжёлые и вязкие, устремились вдоль оконного проёма на землю.
Уткнувшись взглядом в этот серебряный слив, Бестужева пыталась собрать свои мысли воедино. Языкастый противник, начал её беспокоить. Бестужева обратила внимание, что услышала своё сердце. Оно стучало в груди и отдавалось в висках.
«Переутомилась и только! — уверовала себя Нина. — Не от глупостей же, что несёт этот несносный мальчишка».
Женщину натурально колотило.
Попытка понять, что за человек Большаков - чересчур откровенный, или притворяется быть таковым, ей так и не удалась.
Слесаря - 1984