Господня, сила великая, исцеляющая! Поблагодарим Господа, и отдадим ему любовь свою...
— Отдаю единственно вам, батюшка, благодарность и любовь свою, - пролепетала Матильда Фёдоровна.
Мужские руки стали настойчивыми и властными, легко разняв тонкий покров сорочки, легли на обнажённые плечи императрицы, а затем лёгким движением опустили сорочку по её рукам, обнажая её до пояса. Инстинктивным движением пыталась она прикрыться руками, но не смогла: руки Растутина крепко держали их. У неё промелькнула мысль, что как хорошо, что цесаревич без сознания и не может видеть её наготы, а губы Растутина всё шептали:
— Любовь, матушка, это любовь! Отдайся любви! Любви...
Горячо, жарко шепчет Растутин, а рука его уже ложится на упруго-податливую грудь императрицы, а ладонь зажимает рвущийся изо рта невольный вскрик.
— Поблагодари Господа, дочь моя! Любовью поблагодари! Любовью исцеляющей...
Горячо дышит в ухо Растутин, а рука его уже мнёт её груди, одну, и затем другую, грубо, нагло. Так барчук тискает в углу новенькую гувернантку, сунув ей в руку ассигнацию, наглой потной рукой. Эти грубые, заскорузлые, жёлтые от табака пальцы, терзавшие Ирэн Протасову, теперь делают то же самое и с ней!
От осознания этого, слёзы брызнули из её глаз. Сопит, жадно лапает императрицу Растутин, наслаждаясь властью над ней. А несчастная мать не может сопротивляться спасителю её ребёнка... Уже лезет под ворох нижних юбок его рука, отыскивает опытным движением узел тесёмки панталон и распускает его. Слабый беспомощный крик Матильды Фёдоровны тонет в широкой ладони мучителя, а пальцы его уже лезут в женские панталоны по животу и ниже, ощупывают жёсткую щёточку волос на лобке, отыскивают потаённый интимный орган, играют с ним. Почти обезумевший взгляд царицы падает на висящий на стене портрет её супруга, императора Константина.
"Милый, я делаю это ради нашего сына!". Она зажмуривает глаза.
— Пожалуйста! - восклицает она рыдающим шёпотом, с трудом увернувшись из властной ладони - Пожалуйста, не здесь!
О, как гадко, как отвратительно это прозвучало! Может быть, так же молила Ирэн, когда её валил на кровать Грег и насиловал на глазах жестокой толпы. "Не здесь"? А где? В спальне на супружеской кровати? Она выйдет в коридор из комнаты сына, оправляя растерзанную блузку на обнажённой груди, путаясь в спадающих панталонах, а следом, пожирая её жадным взглядом, тяжело и нетерпеливо топает отец Грег. Она заходит в спальню, и... Как это мерзко!
Сопение Грега. "Тише... Дочь моя... Не потревожь царевича...". Она зарывается лицом в постель, стараясь не закричать, когда чужой палец раздвигает её интимные губки и вторгается в её лоно. И двигается там, в горячей влажной пещерки, опытными движениями возбуждая её против её воли. "Господи, я точно в такой же ситуации, как и Ирэн! Боже! Неужели это происходит со мной? Этого не может быть! Но как же это?". Её мозг разрывался, не в силах найти выход из случившегося.
С мягким шелестом опустились на её обнажённые плечи задранные юбки, а другая рука Растутина погладила её голые ягодицы. Затем её обнажённую спину прикрыл подол рясы священника. Растутин повозился за её спиной, спуская штаны, а затем с силой завладел её рукой, таща вниз, пока пальцы её руки за спиной не обхватили горячий твёрдый мужской половой орган. Растутин стал возить её руку по своему члену.
— Давай так дочь моя... Поводи так... Ох... Хорошо... Вот так... Госу... дарыня... Вот... Тааак...
Ты одна... другой такой нет... 2