женщиной! Впрочем, я уже смирился с тем, что я мужчина. И так всё получается.
Я быстро принял душ в Сашиной ванной. Когда я вышел, Брент лежал под своей задыхающейся, бормочущей матерью. Саша ебала его сама, скакала на нем, всё ещё слепая и связанная, но умоляла, плакала и требовала, чтобы сын ебал её, приподнимая свою попку и нанизывая свою пиздёнку на огромный хуй, вонзающийся в неё снизу. Она приподнималась наполовину ствола его длинного хуя и опускалась вниз. Глубокое, "толстое" проникновение прерывало её слова, но затем она собиралась с силами и снова поднимала задницу, пытаясь достать до кончика его хуя, но не могла его найти, оставляя его "плавать" в своей насыщенной пизде. Её бедра раскачивались взад-вперед, прежде чем она прекратила двигаться. После мучительного колебания она навалилась всем телом на огромный ствол, пронизывая им себя снова и снова, пока он не укоренился глубоко в её теле. Затем миссис Россини прижалась бедрами к телу сына, в то время как он щипал и терзал её висячие груди или обхватывал её зад и возбуждал её вибрирующим "хуем", снова погруженным в её жопу, в то время как их губы сжимались в душевном поцелуе.
Обернув полотенце вокруг себя, я ослабил путы на её ногах, и тут же Брент поднялся и перевернул мать на спину. Его задница начала подниматься и опускаться с метрономической равномерностью, но с нарастающей силой и акцентом. Я оделся, и последнее, что я сделал, это снял повязку с глаз Саши. Она вздохнула, а затем Брент поцеловал её. Я оставил их так, Брент между её раздвинутых ног, его широкая голая спина прогнулась, чтобы он мог поцеловать свою мать. Его задница поднималась и опускалась, как нефтяная скважина, бурясь в его мать, а она дергала бедрами и кричала, её руки хватали его за плечи, когда он ебал её.
***
Я вышел из дома, уверенный, что на следующий день Брент прогуляет учебу. На его месте я бы сделал то же самое. Короткая дорога домой немного успокоила меня. Дрожь адреналина от того, что Брент выебал свою собственную мать, смешанная с возможностью того, что моя собственная мать всё ещё будет привязана к кровати, ожидая, пока я возьму её, продолжалась большую часть короткой поездки. Я нашел время, чтобы остановиться и купить молока.
Действительно, мои сестры уже были дома. Они были на кухне. Далия ела кусок холодной пиццы, оставшейся со вчерашнего вечера.
Джорджия смотрела на меня широкими, пытливыми глазами.
— Где мама? — спросила она.
Я протянул молоко.
— У неё болит голова. Я собираюсь нагреть немного молока … может быть, с небольшим количеством бурбона, чтобы отнести ей, если она ещё не спит.
На мгновение Джорджия посмотрела на меня, пытаясь разглядеть что-либо за пикетной оградой моего объяснения. Это было нетрудно; я едва пытался скрыть свою похоть, которая, казалось, намеревалась снова возбудить мой хуй. Наконец она пожала плечами и вышла из кухни. Далия и Тоуни последовали за ней. Я подогрел молоко, добавил немного бурбона и подошел к двери маминой комнаты. Я слышал, как кто-то принимал душ в коридоре, а ещё дальше доносилась музыка из комнаты Тоуни. Я надеялся, что никто еще не открыл мамину дверь. Я посмотрела в коридор, чтобы убедиться, что никого нет, и сам открыл её.
Мама лежала на кровати, обнаженная. Её руки были привязаны к изголовью кровати в позе, похожей на ту, которую я навязал Саше Россини, только руки у мамы были раздвинуты широко, почти до самого края, и обвязаны двумя парами чулок. Её большие груди свисали, и в отличие от некоторых женщин
Равнодушие души