в дом. Нашел линейку... С веранды тётя Наташа озорно прокричала:
— Трусы сними сразу. Чтобы зря не таскать!
Непонятная фраза, но задумываться – не стал. Я стыдливо стянул трусы в сенцах. На мне теперь была только футболка. Болтая своей колбаской, я вышел на веранду, с линейкой в руке. Женщина критически глянула на мою письку, отняла линейку и даже бровью не повела. Ну, понятно, мне двенадцать лет, а ей-то... потребовала:
— Подойди ко мне ближ-то... Так. Ну, это как мы мерять-то будем? Она трубой должна стоять.
— Это как?!
— Это когда ссышь. Трубой стоит... Или не знаешь?
— Ну... знаю...
— Погоди, мы её сейчас развеселим!
Она смеялась и часто облизывала полные, крупные губы. Они у неё были в трещинках по краям и кожица на краях темная, слегка обшелушенная. Мне пришло в голову: а какие у неё соски? Соски её тугих, налитых грудей, двумя тяжёлыми камнями лежащими под сарафаном...
Я один раз видел на речке, как две девчонки, лет шестнадцати, терлись грудями. Наверняка приезжие, судя по оранжевым модным шлёпкам и короткой стрижке одной – тёмненькой и младшей. Они забрались в кусты, и не видели меня, избегавшего воды, шумного купания – и сидящего сверху небольшого обрывчика. Я видел их оттуда, да, сверху.
Вероятно, они сначала просто решили позагорать топлесс; а потом что-то произошло, что-то включилось. Они начали обниматься и поначалу хихикали. Но темненькая, более худощавая, с острыми изломами лопаток, на белой спине, быстрее вошла в раж. Собственно, и груди-то у ней не было, так, два холмика с розоватыми точками. У её подруги, крашеной блондинки, тугие мячики с розовыми блямбами...
Худенькая навалилась на подругу. Смешки прекратились. Они дышали возбуждённо, уже не тратя времени на смех. Я смотрел и представлял их тела; точнее, ощущение их голых тел, липких от пота и этих напрягшихся сосков – они царапают ими друг дружку. Беленькая, так и не снявшая оранжевых шлёпок, закрыла глаза с темными ресницами – обесцвеченная! – отдалась подруге. А та над ней, и елозит грудками по её титькам, и прижимается. На её худой спине блестящими шариками-каплями выступил пот, это видно даже мне... Она надсаживается. Она притискивается к телу подруги; она схватила её за полные руки, развела. Полоска позвоночника проступила гребнем. Трусики-стринги едва прикрывают её худые мускулистые ягодички. По ним ползает какой-то жук, но она не ощущает этого. Мне показалось, что я слышу, как чавкает потная влага их разгорячённых тел... Она задрала босые ноги с розовыми пяточками в песке; я бы облизал эти пяточки-яблочки, собрав с них пыль и приставшие травинки – языком, млея от нежной кожи и запаха. У женщины в этот момент должен быть особенный запах...
Та, черненькая, одной рукой полезла под резинку стрингов, нащупывая свою безволосую письку. И своим влажным крепким ротиком впилась в розовый сосок подруги, я представлял себе, как он скользок и горяч. Я видел, что её худые ноги в цыпках раздвинулись и своей промежностью в трусиках черненькая легла на колено подруги, полное и белое... Они только громко дышали, вздыхали от неги. Разрывавшей их молодые тела и тут беленькая взвизгнула: «Щекотно!» и сбросила с себя подругу. Та свалилась, откатилась на сочную траву; её взгляд описал кривую дугу и упал на меня, стоящего над овражком, со спущенными трусами и горизонтально поднятой пипиской.
Я бы с удовольствием стал третьим в их игре. Я бы вылизал их маленькие, малиновые щёлки, не мешая их забавам и их небольшие ступни, языком бы стёр травинки с худых, твёрдых на вид пяточек. Я бы лёг под черненькую, а она, стиснув
Скорый поезд, Москва-Сочи Часть 1