как и сестра, пятки острые, вечно красноватого цвета, при белой мраморной коже – мать не загорала.
И вот сидим мы утром, пьём чай с малиновым вареньем, я жую батон с алым покровом этого варенья, мать напротив, халатик чуть-чуть разошёлся и видны груди её; самый краешек! А грудь у неё плоская была, висячая такая, и широко расставлены они были, грудки – ложбинка с чуть-чуть поморщенной кожей хорошо видна...
Вот и встал у меня член в штанах дачных, прямо за столом.
Я замер, а кусок в горле застрял.
— Ты чего не ешь? – удивилась мать. – Обычно лопаешь, отнимать приходится... эй, что с тобой?
Я подавился, закашлялся, начал мямлить: мол, не в то горло попало!
Мать вздохнула:
— Горе луковое... Доедай! А я посуду помою быстро.
Собрала со стола тарелки, чашки, пошла к умывальнику во дворе. И вот стоит она там... А я думаю сначала о её грудях. У тёти Наташи соски тёмно-малиновые, как вот это засахарившееся варенье. А у матери какие? С трудом отогнал эти мысли – а тут и смотрю, что из шланга под раковиной подтекает, брызжет на материны голые ступни; и переступает она босыми ногами на утоптанной площадочке у веранды, и на ступнях этих – блестят капли, а пятки узкие, подошвы эти чёрные от мокрой земли...
У меня не опадал. Я с трудом дожевал и выкарабкался из-за стола, прикрываясь. В спальню ушёл, в прохладу. Успокоиться. Там стальной прут между ног помаленьку помягчел, свернулся и затих.
...Мать помыла посуду, рявкнула на сестру, валявшуюся в гамаке – мол, со стола прибери, я не успеваю! – и помыла ноги. На работу ей надо было, в фирму свою. И вот напялила она чёрную юбку чуть выше колен, кофточку и стала примерять туфли на каблуках. Сначала хотела надеть старые, чёрные, с бантиками чуть выгоревшими уже; но потом достала из коробки модельные, недавно купленные. Обутая, прошлась по веранде. Скрипели доски. За краем занавески я видел эти худые ступни, закованные в колодку, изогнутые, невобразимо чувственные...
У меня снова начал просыпаться мой друг!
И вот, когда мать ушлла, я не выдержал. Прокрался в её спальню, вытащил из шкафчика эту пару и утащил к себе. Понюхал, поднеся к носу изрядно стёртую, с чёрным клеймом на розовом, внутренность туфли.
Она пахла потом, материным потом – женским!
Я спустил штаны.
Никогда я ещё не дрочил туфлей! Но это оказалась так удобно. Набухший член лёг в это ложе, вошёл; напряжённая головка коснулась мягкого бархата. Я зажмурился и сделал пару движений. Туда-сюда. Туда-сюда.
И кончил...
Сперма вылилась в туфлю матери, оргазм выбил меня из колеи – я туфлю уронил и рухнул на кровать.
Когда на веранде снова заскрипели доски, предвещая появление сестры, я едва успел подскочить и натянуть штаны. Я был бледен и задыхался. Сестра откинула занавеску:
Лаура узнает кто ее сын