апелляционных записок. Меня никогда не назначали ответственным за стратегию, я никогда не выступал в зале суда, никогда не спорил в Шестом окружном апелляционном суде в Цинциннати, ничего такого. Теперь же мне предстояло заниматься всем этим чертовым делом, и жизнь Нэпа Бонарро зависела от того, не облажаюсь ли я. Вдобавок ко всему, мне нужно было еще отработать шестьдесят пять часов в неделю. О радость
***
Проблемы начались два месяца спустя.
— Здесь какая-то проблема?
Я повернулся, чтобы посмотреть на Сэнди, лежащую на боку под одеялом, подперев голову рукой.
— Ты же знаешь, я должен закончить это исследование, - сказал я, натягивая джинсы.
— Господи, Марк, уже пять тридцать. Утра. В проклятое воскресенье.
— Но ты же знаешь, что это единственное время, когда я могу это сделать.
— И что же это за дело, повтори еще раз?
— Дело федерального заключенного.
— Убийцы, верно?
— Нет.
— Но ты сказал...
— Он этого не делал.
— И что ты делаешь с этим?
— Пытаюсь его освободить.
— И это значит, что ты не можешь приходить домой раньше одиннадцати каждый чертов вечер? И тебе приходится проводить в офисе по двенадцать часов в день по выходным?
— Думаешь, я этому рад?
— Ну, ты уж точно не выглядишь расстроенным.
Я закончил одеваться в тишине. В каком-то смысле Сэнди была права. Учитывая все обстоятельства, это был довольно захватывающее дело. Мой шанс изменить к лучшему жизнь некоего бедолаги.
— Ну? - нажала она, когда я закончил одеваться.
Я подошел и сел на край кровати.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Позволил этому бедному ублюдку гнить в тюрьме до конца своей жизни за преступление, которого он, вероятно, не совершал?
Она надулась, но это была не просто фальшивая гримаса, как обычно. За этой гримасой скрывались грусть и обида. Никогда раньше я такой у нее не видел. Никогда.
— Послушай, - сказал я, наклонившись к ней, - я буду дома к часу или двум, ладно? Обещаю. И тогда мы сможем пойти и заняться чем-нибудь до конца дня и вечером. Всем, что ты захочешь.
Она ничего не сказала, Она надулась, но это была не просто фальшивая гримаса, как обычно. За этой гримасой скрывались грусть и обида. Я никогда не видел этого у нее раньше. Когда я наклонился и поцеловал ее, она не поцеловала меня в ответ.
***
Когда я вернулся домой в десять минут третьего пополудни, Сэнди нигде не было.
Она также не отвечала на звонки по мобильному телефону.
И к тому времени, когда я заснул на диване в начале одиннадцатого, дома ее тоже не было.
***
К третьему месяцу Сэнди со мной почти не разговаривала. Ее лицо представляло собой постоянную маску печали, гнева, обиды и презрения. Это могло бы вывести меня из себя или заставить посмотреть в лицо проблеме, но я все еще был слишком занят подготовкой к слушаниям по делу Напа Бонару.
Судья окружного суда Лиланд Дюстербек был старым, вздорным и приверженным правилам. Это означало, что когда его просят об отсрочке, лучше, черт возьми, иметь вескую причину. понял это, когда их первое ходатайство о продлении времени для ответа на нашу петицию было удовлетворено лишь частично, а второе было полностью отклонено. Он держал нас в напряженном графике, чтобы вынести это дело из зала суда, и наше слушание началось раньше, чем я успел об этом подумать.
***
Слушание состоялось на пятом месяце, и потребовалось четыре дня, чтобы представить наших свидетелей и изложить наши аргументы. Когда все закончилось, Джим Паркер сказал мне взять отпуск до конца недели и не возвращаться до утра понедельника.
Ночевка у друга