– Не очень много. Думаю, около сотни человек. Тот фильм с Харрисоном Фордом должен был сниматься здесь.
Это привлекло ее внимание.
– О! Какой?
– Ну, знаешь, где он играл какого-то старого потасканного пилота; он и светловолосая, голубоглазая красавица высаживаются на необитаемый остров в грозу... – пробираясь вперед, он держался руками за бортовые леера.
– О, имеешь в виду «Шесть дней, семь ночей»?!
– Тот самый!
Он услышал ее смех внизу и улыбнулся. Ему нравился ее смех... всегда нравился. Он проверил один за другим навигационные огни, затем вернулся в кабину.
– Огни в порядке.
– Хорошо. – Затем он услышал, как она роется в шкафчике у штурманского стола, потом – металлический стук по плите на камбузе; через минуту она выползла из каюты, держа в руках два страховочных ремня. Она прикрепила их к тонким линям, идущим от носа до кормы: если кто-то из них выпадет за борт, он останется привязанными к кораблю – предположительно достаточно, чтобы закричать и разбудить другого, прежде чем утонуть или быть съеденным Годзиллой.
Она нажала кнопку проверки заряда батареи на прикрепленных стробоскопах, затем передала один Дэвиду, а сама надела свой. Правило на борту было простым: после наступления темноты ремни должны быть пристегнуты – несмотря ни на что, никаких оправданий. Спускаться под воду, будучи пристегнутым, было мучением, но это лучше, чем утонуть.
– Ты, наверное, устала, – сказал он.
Она села рядом с ним, прижавшись к его руке.
– М-м-м-м. – Она подняла голову и нежно поцеловала его. Через несколько мгновений она задремала, но тут же проснулась, встряхнулась.
– С тобой все в порядке?
– Да... плохой сон или что-то в этом роде. Странно. Не возражаешь, если спущусь вниз. Думаю, мне нужно хорошенько выспаться.
Он поцеловал ее в макушку.
– Давай, куколка.
Она опустилась вниз; он услышал, как она отстегнула страховочные ремни и прошла вперед к койке, потом чистила зубы... и наконец, свет погас.
***
Он приглушил свет на картплоттере, чтобы сохранить ночное зрение, и смотрел, как ветромер регистрирует порыв ветра, затем еще один. Через несколько минут подул легкий бриз, и он развернул грот – ветра было достаточно, чтобы наполнить его, – и вскоре яхта рассекала воду со скоростью три узла.
Он переключился через навигационные экраны на радар, мысленно отметил положение судов, затем снова переключился на плоттер. «Макатеа» неуклонно скользила за кормой; вскоре она исчезла в темноте, и он осмотрел горизонт. Другого судна в поле зрения не было. Он спустился вниз и сделал запись в журнале, затем опять забрался в рубку.
И через все это, через все разговоры и хождения вокруг, через ужин и пока он наблюдал за приборами, регистрирующими их продвижение, тупая, скрежещущая боль становилась неуклонно, настойчиво все более мучительной. Он наблюдал, как Орион опускается к западному горизонту: сначала Ригель скрылся из виду, затем туманность в форме ватного шарика в центре меча, и, наконец, Бетельгейзе. Время шло, а боль в тазу все не утихала.
– Мне нужен чертов тайленол, – сказал он звездам; он больше не мог сосредоточиться.
Он подошел к трапу, отстегнул ремни, тихо спустился по ступенькам и взял две таблетки из маленькой бутылочки, стоявшей на столике с таблицами, набрал стакан воды и выпил таблетки. Он наклонился вперед, схватился за края стола, когда его нутро пронзила глубокая, острая боль. Выступил холодный пот, начав стекать по шее, и дрожь пронзила его, как удар электрического тока. На мгновение он не мог вспомнить, где находится...
Ка-вуумф. Лодка покачнулась, что-то стукнуло рядом.
Он вскочил на трап с фонариком в руке, посмотрел на левый борт – ничего, затем перепрыгнул на правый.
Капелька и Дойч