выдержала театральную паузу. — Он потерял ощущение реальности? Он что, у мамы с бабушкой на ручках? — Она дёрнула за цепочку. — Может тебя ещё и попросить? А ну вставай, бурдюк с дриснёй! Или думаешь, что тебя сейчас отнесут в спальню на руках, оденут в кружевное бельё, уложат на шёлковые простыни, и станут подавать в постель завтраки? Горячий шоколад, хрустящие круассаны и ломтики сыра на тарелочке? Ха-ха! А где тут наша плётка?
Девки взвизгнули смехом.
— Или на коленочки посадить и покормить с ложечки — «Это за котёночка, это за телёночка»? «За собачку, за рыбку»?
— Шоколад он у меня когда-нибудь да получит, хоть не горячий, тёпленький. А сейчас смотрите, как он у меня подпрыгнет! Как ошпаренный! А то он видать решил поиздеваться над нами? Ну-ка неженка, швыдче! — Вероника взмахнула плетью, и огрела Олежку по спине. — Мало? А вот ещё разок! — и на спине у него вздулись ещё пять воспалённых багровых полос.
Олежка взвизгнул и завертелся вьюном. С криком подпрыгнул, встал на колени, ухватился за столб, и помогая себе руками, начал выпрямляться, подгоняемый хлёсткими ударами плети. Марина сбегала в дом за ключом от наручников. Ему расцепили руки, заставили их поднять так, чтобы перекладина оказалась между ними, и вновь защёлкнули браслет.
— А это тебе для вразумления. Чтобы забыл, как притворяться и корчить бросающуюся в обморок барышню! Камеристка не прибежит натирать виски или подавать нюхательную соль! — и Вероника с десяток раз прошлась плетью Олежке по спине и по попе. Тот дёргался, подпрыгивал и топотал ногами по земле под смех и шуточки развеселившихся девчонок.
— Ну как тебе, плясун? Это только так, для начала. Думаю, никто не будет возражать, если уже заслуженное наказание мы ему несколько увеличим? Примерно на четверть? — тяжело дышащая Вероника обернулась к девчонкам.
— Так и нужно! Чтобы не ломался как капризная любимая одалиска!
— Конечно же! А пока пусть немножечко отдохнёт, пошли! — и девки, пересмеиваясь, отправились в дом.
Вышли они оттуда одетые в плотную, как рабочую, одежду, и через дровяник ушли куда-то с участка. У Олежки щемяще заныло в душе, от пронизавшего его страха он покрылся «гусиной кожей» — что ещё за фантазии пришли в голову его хозяйкам? Нагнувшись, он зацепился за перекладину пальцами так, чтобы «браслеты» не слишком сильно врезались в запястья, и упёрся в столб лбом — находиться в таком положении было легче. Но ни пение бесчисленного хора кузнечиков и птичий щебет, ни лёгкий тёплый ветер, ни смесь сотен запахов внешнего мира, начинающегося прямо здесь, за забором — запахи реки и прибрежной растительности, лугов, цветов, ранее так его волновавшие — совершенно перестали восприниматься его мозгом, залитым болью и страхом.
Женька осталась — смотреть за печкой в бане и присматривать за Олежкой. Разумеется, особо «кочегарить» там не следовало, и она, не успев отыметь его десять минут назад, теперь решила «покочегарить» у него в попе.
Помахивая принесённым из дома страпоном, она шлёпнула Олежку по попе, крепко сжала пальцами распухшую ягодицу, покрытую толстыми неровностями рубцов, потрясла её. Взяла за подбородок, подняла и повернула к себе его лицо. Похлопала по щеке.
— Что ж ты, милая, смотришь искося, низко голову наклоня? Разве не учили тебя, что госпоже надо смотреть в глаза? Чтобы уже заранее догадываться, какие у неё сейчас будут пожелания, и исполнять приказ немедленно? Впрочем, стоишь ты как раз очень правильно, только развернись немножко вправо. Вот так, и расставь ножки пошире. Жопку подай взад. Выпяти, выпять! — Она затянула ремешки страпона, крепко взяла Олежку за
Ольга 14-ая часть. История на автобусной остановке.