не в три толще основного «ствола». Конец у него был тонким, даже острым, но дальше плавно и округло начинал утолщаться, а после самой толстой части так же симметрично делался тоньше, и так до самого «ствола», так что если смотреть в продольном разрезе, своей формой эта шишка напоминала «чечевицу»; в общей сложности это утолщение имело длину что-то между третью и половиной всей длины страпона. И хотя он оказался гибким и эластичным, его можно было назвать даже мягким, Олежка, как парализованный, не мог пошевелиться от ужаса. Он даже забыл, какой получил приказ от госпожи и что уже давно должен был сделать.
Качая страпон вверх и вниз, вернее подбрасывая его, поигрывая этой дубиной, Лиза повернулась к Олежке. Она хоть и видела, что тот лежит почти без движения, но до времени делала вид словно не замечает этого, и теперь стала доигрывать сцену до конца. Её густые и широкие, похожие на пушистую верёвку брови взлетели почти на лоб.
— Эт-то что я вижу? — выражая крайнюю степень рассерженности, вскрикнула она. — Какой был приказ? В какую позу ты уже давно должен был встать? Впрочем, неужели, если ты видишь, что госпожа собирается тобой воспользоваться, то непонятно, что следует сделать? Пока я готовилась, ты мог исполнить свою обязанность не один десяток раз! И быть готовым уже давно, в первую ж секунду! А ты до сих пор полёживаешь, вытянувшись червяком!
В один миг из мгновенно пронизанного ужасом Олежки вышибло крупные капли пота, разом покрывшие всё его лицо. Он рванулся, подпрыгнул на колени, и сжался так, чтобы поставить попу почти вертикально, дырочкой вверх. Но Лиза уже брала со скамейки лозу.
— Го… Госпожа! Госпожа Лиза! Госпожа Лиза! Я… Простите меня! По… По… Пожалуй-ста! Я… Я… — он уже не мог подобрать для оправдания какую-то причину — любая была бы вменена ему как виновность.
— Это не просто невнимательность, хотя и она непростительна. Ты начинаешь задумываться о чём-то собственном, даже отключаешься, и забываешь главное — что надо было исполнять приказ. То есть получается, что госпожа — это для тебя пустое место? Или, по крайней мере, находится где-то в районе последних рядов для тебя, в твоём мире? Так что придётся ещё раз напомнить тебе и о твоём положении, и о роли госпожей в твоей жизни, и заодно ускорить быстроту соображения. Теперь вставай! Что? Не вижу действия! — Лиза притопнула ногой. — Сам выполнишь, или позвать ещё кого-то чтобы помогли, и добавили тебе ещё и от себя? Или действительно до тебя доходит так медленно, что и солнце успевает сделать полный круг, пока ты поймёшь смысл сказанного? — Лиза намотала на палец прядь его волос около уха, и потянула Олежку вверх. Тот начал подниматься на дрожащих ногах. Лиза крепко сжала ему ухо, и больно выкручивая, нагнула Олежку, натягивая при этом и волосы. — Сейчас я излечу тебя от излишней задумчивости!
Розга коротко и резко ужалила Олежке попу. На его «булках» вздулась ярко-алая строчка. Похоже, он и не ожидал столь быстрого удара. Олежка подпрыгнул, взвыл через нос, и дёргаясь, затопотал ногами. Лиза с хрустом выкрутила ему ухо, рванула на себя так, что казалось, оторвёт его вместе с куском головы. От этого рывка в голове у Олежки как что-то лопнуло, перед глазами разлилась чернота. Он даже в первую секунду не смог различить, где боль от розги, и где — от надранного уха. Госпожа меж тем стеганула следующий раз, уже куда сильнее и резче, с оттяжкой. Он, спасаясь от этих жалящих ударов,
Без боли нет и наслаждения