нагрудный карман своего блейзера, на котором красовался герб колледжа.
Как иронично, - подумал директор.
Он знал, что очень скоро они перекочуют оттуда в руки продавцов в каком-нибудь модном бутике или официантов в одном из элитный ресторанов в центре города. За его деньги Ребекка предпочитала ни в чём себе не отказывать.
Мысль о лёгкости, с которой она прожигала заработанные им средства, добавляла масла в огонь его похоти. Плюя на его деньги, она плевала на его статус, на его усилия, и в конечном итоге, на него как на человека, низводя всё многообразие его личности до уровня похотливого банкомата, выплёвывающего банкноты по щелчку.
— Неплохо, неплохо, - удовлетворённо проговорила Ребекка, - как раз хотела себе новые туфельки прикупить. На высоооком каблуке. Хахаха. Может, дам тебе полизать, если будешь хорошей дойной свинкой. Будешь?
— Да, мисс Адамс!
— Ладно, чмошник, так и быть, разрешу тебе сегодня покончать! Доставай хуй свой нестоячий!
Дважды говорить директору не пришлось, и он, едва не разорвав молнию на ширинке, будто пинцетом, вытягивает двумя пальцами своё мизерное недоразумение. Он чувствует вязкий эякулят, просочившийся от предварительных ласк, и благодарит Бога, что у него хватило сил не запачкать трусы преждевременно - за такую оплошность ему бы сильно не поздоровилось!
— Господи! - презрительно кривит губы Ребекка, - никак не могу привыкнуть к тому, какой он, блядь, крохотный! Это точно всё? Ничего в трусах не осталось?
Хорошо ей говорить! Директор Тодд так и не смог пережить унижение, которому Ребекка подвергла его в первый раз, когда он показал ей свой член. Он и сам понимал, что размеры его, мягко говоря, посредственны. Но опять же, в скором времени он уже и сам умолял её понасмехаться над этой частью его тела, иногда выкладывая за это солидные суммы. Ибо он видел, что ей уже начинало наскучивать крутить ддя него избитую пластинку о том, какой он “не мужик”, какой его член “не член, а клитор ебаный” и что “ни одна нормальная баба не позволит ему трахнуть себя этим огрызком”.
Между тем, Ребекка вытягивает ногу, касаясь носком туфли его пересохших от желания губ.
— Снимай туфлю!
Бережно, словно держа новорождённого, директор стягивает туфлю с её миниатюрной ножки.
— Давай, шмара, не трать моё время, ты знаешь, что делать!
Да. Лучше, чем кто-либо, директор знал, как сделать себе приятно, используя обувь своей хозяйки.
Большими пальцами, он прижимает подошву к члену и начинает елозить вверх-вниз, отдавая волнам блаженства, разливающимся по телу.
— Вооот, - комментирует Ребекка, - на это только, блядь, и способен. Туфли, блядь, трахать!
Он знает, что унизительные комментарии только ускорят развязку, поэтому не спешит, стараясь растянуть столь редко даруемое ему удовольствие.
Он не способен сдерживать стоны. Да и не стремится - знает, что ей нравится, когда он теряет человеческий облик, превращаясь в текущую от желания суку.
Ребекка трётся белым носочком ему по лицу. Запах её подошвы для него - эталон парфюмерного совершенства. Он покрывает её влажными поцелуями, а затем, чуть не теряет сознание от немой благодарности, когда она насаживает его рот на свои пальцы. Глубже и глубже, доходя до самого горла, перекрывая дыханье и заставляя корчится от унизительно-сладостного удушья.
В глазах темнеет, в висках бьёт кровь, сердце стучит предынфарктным боем, и вот первые спазмы уже окончательно и бесповоротно вышибают из рук директора все рычаги контроля над своим телом - он начинает дрожать, дёргаться, и наконец, чуть не складываясь вдвое, выплёскивает из себя липкие белёсые струи.
Ребекка с удовольствием смотрит на результат двухнедельного воздержания - её строгий, закованный, как в доспех, в строгий деловой костюм, директор-раб лежит, обмякнув, в кресле
Львиные страсти