подглядывай, — почти коснулся рукой её живота. Действительно боль оказалась невыносимой. Ладонь покалывало. Хотя полностью определить болевую область не получалось. Сверху мешало кольцо. Как только моя рука оказывалась напротив него, я переставал чувствовать, что либо. Ниже мешали штанишки. Я убрал руку.
— Открывай глазки. Как боль?
— Странно, намного уменьшилась, но всё равно больно, особенно вот здесь, — она указала на низ живота.
— Знаю, но ещё в одном месте я не могу обезболить. Вот здесь, — я указал на пупок, — здесь мешает твой пирсинг. Я не настолько силён, чтобы пробиться, через металлическое кольцо. Даже ткань является помехой для слабых биотоков. Хочешь, чтобы уменьшилась боль внизу, опусти штанишки до колен.
Она моментально расстегнула их и отпустила, они под собственным весом сползли аж до пола.
— Трусики тоже?
— Конечно, это был бы идеальный вариант, но я не могу этого требовать.
Девочка стыдливо закрыла глаза и опустила стринги до колен. Когда выпрямилась, я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть. Три кольца! Одно оттягивало клитор, и ещё два красовались на гладких половых губках девушки.
— Стой спокойно и не открывай глазок, пока не скажу.
— Боль уходит, — с облегчением выдохнула Ира.
— Сосредоточься именно на боли. Попытайся мысленно продолжить её.
— Как это продолжить боль?
Но я не ответил и лишь, когда перестал ощущать её боль, убрал руку.
— Пока всё, одевай штанишки. И не больно, и мама не узнает.
— Я знаю эту шутку, — спокойно ответила девочка, натягивая то, что могло называться трусиками. Когда она привела себя в порядок, я приступил к допросу.
— Ира, меня сейчас интересуют многие моменты. Поэтому прошу отнестись серьёзно и отвечать, как на духу.
— Если вас интересует, спала ли я с мальчиками, то скажу, что нет, хотя вы можете не поверить.
— Как раз это меня абсолютно не интересует. Тебе уже двадцатник и ты вольна поступать, как душа пожелает и самостоятельно решать, спать с ними или нет. Меня интересует, что ты сегодня пила и ела. Вплоть до глотка воды. Начиная из момента, когда проснулась, а то и раньше. Хотя мне непонятно, почему эта женщина называет тебя дочкой. Ведь твоя мама, Людмила Николаевна.
— Мама умерла пять лет назад, а это мачеха, — глаза девочки блеснули бешеной злобой.
— Тихо, тихо, тихо. Я не хотел тебя обидеть. Так, что ты пила, что ела?
— Вчера, конечно, неплохо потусила с подружками. Даже один джин тоник оказался в кармане. Поэтому решила с утра его оприходовать. Открыла, но так и не стала пить. Как-то не шло.
Заглянула на кухню, хотя кухарки сегодня не оказалось на месте, везде пусто. Услышала, что мачеха возвращается домой. Я сразу сбежала к себе. Ненавижу её. Обычно она сразу идёт в родительскую спальню, но на этот раз почему-то сначала зашла на кухню. Я подсмотрела, что она поставила на стол целую тарелку с пирожками. Такой вкусный, одуряющий запах, что у меня живот свело. Только она ушла, я тихонько стянула парочку и сразу сбежала к себе.
В это время отец собирался на работу и вышел из родительской спальни, на ходу завязывая галстук. Я только услышала, что мачеха советует ему поесть пирожков. Хотя всё, как всегда. Он сразу же начал трещать с кем-то по мобиле, а я в это время съела оба пирожка, запивая тоником. И всё. Больше я ничего не ела. И почти сразу начались в животе адские боли.
— Эти пирожки? — я показал на кулёк. Ира подошла, раскрыла, внимательно посмотрела.
— Они, хотя их здесь меньше, чем было. Возможно на пару. Или даже один.
Птица