на дюжину кусков. Его рот отвис открытым. Мне стало легче? Немного. Но меня ждала целая стена этих чертовых тварей.
Я ожидал, что он будет кричать, вопить, выть, как ребенок. Но он меня удивил. Он взял с подставки рядом с диваном маленькую потрепанную гитару и медленно подошел ко мне, держа инструмент в обеих руках, как бы отдавая ему дань уважения.
– Вот. Теперь давай эту. Это – первая гитара, которую я купил себе после школы. Я играл на ней, пока не смог позволить себе что-то получше. Та, которую ты разбил, была моей самой редкой, но эта значит для меня больше всего.
Он склонил голову.
– Разбей их все, если потребуется. Но, пожалуйста, пожалуйста. Не делай больше больно Элли. Возьми ее обратно. Пусть у нее снова будет своя сказка.
Он ожидал, что я начну чувствовать угрызения совести. Увижу в этом большую романтическую жертву ради нее. Но это вызвало у меня отвращение.
– Ты – ебаный мудак.
Он поднял голову.
– Что?
– Такие мудаки как ты, думают, что любовь заключается в этих грандиозных жестах. Писать ей песни, демонстрировать привязанность, назначать большие свидания, все такое. И это важно; большие вещи имеют значение. Но маленькие имеют значение большее.
Я поднес обломанный гриф гитары к его подбородку и отклонил его голову, чтобы он посмотрел мне в глаза. Элли на диване напряглась.
– Когда ты в последний раз приносил девушке куриный суп, когда она болела? Оплачивал счет, который забыла оплатить она, не заставляя ее чувствовать себя из-за этого дерьмом? А как насчет того, чтобы просто сделать так, чтобы у нее всегда была крыша над головой и еда на столе? Растирал ей ноги, когда у нее был тяжелый день не потому, что надеялся трахнуть ее после этого, а просто потому, что ей это было нужно? А, придурок?
Он молчал.
– Вот что такое любовь. Вот что такое любовь в браке. Это надежность, доверие, уважение. Иногда страсть, когда ты пытаешься не дать всему угаснуть. Я думал, у нас получилось. Оказалось, нет.
Я обернулся к Элли.
– Но, наверное, у нас вообще ничего этого не было, ведь так? Может, у этого засранца правильная идея? Может, все дело в том, чтобы посмотреть, сколько девушек ты сможешь заставить сбросить свои трусики, будучи самым ярким павлином? Потому что не похоже, что в нашем браке было что-то из этого, даже с самого начала.
Она заговорила:
– Это не...
– Уважение, Элли. Ты можешь сказать, что уважала меня? Трахаясь со своим бывшим за моей спиной? Надежность? Ну, на меня ты можешь положиться, но я уж точно не могу положиться на тебя. И доверие...
Я покачал головой.
– Да. Я вижу, к чему оно привело.
Я опустил шею и пошел на выход. Она заплакала:
– Но как же ребенок?
Я повернулся и посмотрел на них обоих. Увидев их вместе, его стоящим, а ее сидящей, я все понял. Я понял: они говорили правду. Она собиралась мне признаться. Потому что она должна была это сделать.
Мы с Элли были как отражения друг друга в кривом зеркале: высокий и широкоплечий, невысокая и миниатюрная, но оба бледные и светловолосые. Разные цвета глаз, но достаточно близкие по внешности, чтобы быть кузинами.
У Дерека была оливковая кожа, вьющиеся волосы, черные как уголь, а глаза лишь на тон светлее.
Мой голос пылал холодной яростью.
– Ты бы ни за что не сказала мне, если б не забеременела. – Она неловко сдвинулась с места. – Ты бы ни за что не сказала мне, если бы Дерек был похож на нас. Если б ты могла скрыть то, что сделала. Ты бы
Лифт (осуществление фантазий).