Так началась жизнь в Америке и несчастье моей мамы, Наташи.
Удивительно, но самое раннее воспоминание о моей маме - это не побои, крики и издевательства, а то, как она сидит на стуле, скрестив ноги и сложив руки на коленях, во дворе.
Я помню ее рыжие волосы, спадающие на плечи, ее глубокие голубые глаза, смотрящие на меня, и ее кольцо в носу и золотые браслеты, сверкающие на солнце.
"Ты скучаешь по России?" спросил я ее, сидя напротив нее.
"Да, очень", - сказала она, поправляя свою серую плиссированную юбку длиной до колена.
"У тебя там остались родственники?"
"Есть две твои тети и дядя".
"Тебе, наверное, там все нравилось?"
"Очень. Мы катались на велосипедах по городу, играли в волейбол и танцевали под русскую музыку. В школе тоже было весело".
"Ты хорошо училась?"
"Нет, средненько. Но я хорошо плавала. Рядом с нашим домом есть бассейн, и мы все мои друзья плавали в нем".
"Наверное, они тоже по тебе скучают?"
"Да, скучают. Когда-нибудь я отвезут тебя туда в Россию. А теперь пойдем в дом и приготовим обед для твоего папы", - сказала она, глубоко вздохнув и заправляя свою белую рубашку без рукавов.
Но это единственное воспоминание из моего детства, где она улыбается и счастлива. Все остальные - это стыд, унижение и боль.
У моего отца был более или менее установленный график. Он уходил на работу в гараж к восьми утра, возвращался домой к обеду, а к вечеру снова был дома.
Большинство субботних вечеров он проводил дома за игрой в покер с двумя своими друзьями Джейсоном и Мэттом.
Поскольку наш дом находился так далеко от города, мы с мамой день и ночь были всегда были дома. Отец брал нас в город только раз в три месяца, да и то не в тот город, который был рядом с нашим домом, а в тот, который находился далеко от нашего дома.
Отец даже не хотел отдавать меня в школу и лишь неохотно изменил свое решение, и забрал меня оттуда всего через несколько лет, так что я научился только читать и писать.
Папа отвозил и забирал меня из школы, а мама оставалась дома.
Я ничего не помню о школе, друзьях.
Я помню, как отец бил меня ремнем, стальным прутом или ботинками за малейшие промахи. Самое постыдное, что он продолжал бить меня, даже когда мне было восемнадцать лет.
Я был высоким и широкоплечим, хотя и не таким гигантом, как он, но тот факт, что я был почти взрослым или что мать могла видеть, как я стою там с джинсами и трусами, спущенными до щиколоток, с хорошо видимыми членом и яйцами, не беспокоил его.
Кому-то все это может показаться варварством, но это было ничто по сравнению с тем, что приходилось терпеть маме.
Однажды мы ужинали, когда отцу показалось, что стейк немного подгорел, и он начал кричать на маму, что она не умеет готовить и что она бесполезна. Затем он встал, взял ее за волосы и заставил перегнуться через диван, не обращая внимания на то, что я сижу там.
Он задрал мамину юбку и начал работать ремнем по ее ягодицам попы.
Она пыталась опустить юбку, но это разозлило его еще больше, и он начал бить ее ремнем по рукам, заставляя ее кричать в агонии. Вскоре на руках и белых трусиках мамы остались следы от ремня.
Однажды вечером мы с мамой мыли его грузовик на заднем дворе и не услышали, как он позвал ее, поэтому он затащил нас в дом и велел ей снять джинсы, но она умоляла его пощадить ее. Он сказал ей, что если
Допрос часть3 продолжение