дёргаюсь, и пытаюсь вспомнить, когда же в последний раз мне в дырку запихивали посторонний предмет, но так и не могу вспомнить. Давно это было, очень давно. Есть в этом что-то притягательное, хотя с настоящим членом ни одна искусственная хрень не сравнится.
Только я так подумала, как Хорнер резко перевернул меня на спину, схватил за шкирку, и поставил на колени. Спустив с себя штаны, собачонка подносит своё хозяйство к моему лицу.
— Давай, приступай, — приказывает он, кладя руки мне на затылок.
— Сам присту...
Хорнер не даёт мне договорить, резко загнав свой пока ещё вялый прибор мне в рот на всю длину. И ведь знает, гад, что я терпеть не могу сосание, и запросто могу укоротить его дружка! Не может не знать! Но желание проучить меня, по всей видимости, оказывается сильнее. Поганая собачонка принимается долбить меня в рот, то и дело упираясь своей сосиской мне в щёку, а потом и вовсе пытаясь пропихнуть её мне в горло. Попытка помотать головой тут же карается звонкой пощёчиной, от которой начинает рябить в глазах. Хорнер на мгновение замирает, и отодвигается. Окрепший член, весь пропитанный слюной, замирает в нескольких сантиметрах от моего носа. Глядя на этого красавца, прикусываю нижнюю губу, и тянусь было к члену языком, как вдруг Дилан хватает меня за плечи, резко поднимает, и усаживает на стол, затем, устроившись у меня между ног, всё так же без прелюдий загоняет своего окрепшего дружка в мою слегка увлажнившуюся щель. Схватив меня правой рукой за шею, и сдавив горло, собачонка принимается долбить мою дырку.
Хорнер имеет меня грубо, нисколько не считаясь с моими желаниями, будто пытаясь проделать во мне дыру. И это жутко меня заводит! Когда ты силён, для тебя не существует запретов и ограничений. Ты берёшь и делаешь то, что тебе нравится, и насрать, что об этом думают другие. Чужое мнение не должно тебя волновать, но так уж повезло, что наши желания совпали, ведь я тоже живой человек со своими потребностями. Не надо вести со мной долгие сопливые разговоры и сдувать с меня каждую пылинку, словно я хрупкая куколка. Врезать посильнее, чтобы не вздумала возникать, повалить, и как можно жёстче отодрать — вот чего я хочу! Только так и никак иначе!
Пока твёрдый член хозяйничает в моей дырке, умудряюсь освободить руки. Как только куртка с них спадает, хватаю стоящую на краешке стола лампу, и со всей дури бью псину по башке, однако Хорнер успевает перехватить мою руку. Недобро прищурившись, собачонка сдавливает моё запястье, и я роняю лампу на пол, а после очередной звонкой пощёчины оказываюсь оторвана от стола и прижата лицом к стене. Стоящий колом член касается моих ягодиц, а затем резко входит в мою задницу. Чуть не вскрикиваю от острой боли. Такое ощущение, будто меня ножом пырнули. Твою мать, до чего же больно! И до чего же приятно!
Уперевшись двумя руками в стену, оттопыриваю зад, вынудив Дилана немного отодвинуться. После размашистого удара ладонью по пятой точке, дёргаюсь, и на моих губах появляется довольная улыбка. А затем начинается долбёжка. Дикая и безостановочная. Зад полыхает огнём, будто в него запихнули раскалённый железный прут, а я возбуждённо кричу во весь голос, не боясь, что нас кто-то может услышать. Да, да и ещё сто раз да! Такого кайфа я не испытывала даже тогда, когда нюхала «рубиновую пыль». Это не моё наказание — это моя награда. Хорнер ведь ещё на берегу пообещал, что после этой заварушки как следует меня отдерёт. Обещал — и не обманул.
Незнакомец