разов. Я не стал докапываться до этого, и только спросил, а ответы сами вывели на правду:
— Это ты меня пожалел, что не все и по разику? Говори, как её имели на самом деле!
Сергей опустил взгляд. Уши его запылали.
— Ну, все сделали два захода.
— И ты?
— И я.
— Так, а после?
— А после я ещё и...
— И под тобой она лишилась чувств, и ты на ней, со всунутым членом, так и уснул?
— Да...
— Не сходится. Где ещё два твоих раза?
— Ну, мы до этого ещё. Ушли от костра, и она села на мой, как ты говорил, всё так и было.
— Прощаю! Хорошо, что не соврал. Я вас видел там, у берёзы.
Сергей посмотрел на меня расширившимися от изумления глазами.
— Что, привидение увидел? Забыл? А я ведь тебе говорил, что если она сама захочет тебя – не стану ей мешать. Люблю я её, заразу! Что встал! Вот хороший стволик! Берём!
В лагере Татьяна всё порывалась поговорить со мной, но в последний момент не решалась, а я делал вид, что всё у нас нормально. Неопределённость её морально выматывала, и она уже совсем не радовалась солнцу, тёплой воде в озере, когда мы купались. Взгляд у неё оставался серьёзным, лицо напряжённо думающего человека. Вплоть до окончания обеда она была скромной и тихой лапулей. Но едва мы подошли к своей палатке, она решилась:
— Саш, я должна тебе кое в чём признаться. Я вчера так напилась, что сама не понимала, что делаю.
— Да-а-а-а!? А может ты делала как раз то, чего твоё тело хотело? Повиниться решила?
— Саш, ну, прости! – со слезами бросилась жена мне на грудь. А я стоял памятником самому себе, даже рук не поднял, чтобы приобнять, и только тяжело вздыхал.
— Простишь? – с надеждой вглядывалась в мои глаза жена.
Для значимости, вроде как размышляю, я, с минуту нагнетал в ней страх, а после заявил:
— Значит, так. Ты сделала то, чего тебе хотелось, да-да, мне ребята всё рассказали, это так?
— Да. – она виновато склонила голову.
— Тогда я сделаю то, что хочу я, и тогда мы будем квиты.
— Всё что скажешь!
— Вот и отлично. Сейчас пойдём на солнечную полянку, и там ты попозируешь мне так, как я скажу, без возражений, пока я пару плёнок не отсниму. И после, мы будем считать, что вопрос закрыт. Согласна?
— Да, всё сделаю, как скажешь!
— Отлично. Приведи лицо в порядок, и жди меня у палатки.
Выйдя к костровищу, я сделал знак Сергею подойти.
— Мы с Татьяной сейчас соберём сумку, и пойдём на ту полянку, где брёвнышко с тобой подобрали. Сам найдёшь?
— Конечно, найду!
— А вы с Костей...
— Кузей.
— Вот-вот, а вы с ним ждёте пол часа после нашего ухода, и идёте туда же.
На полянке я установил штатив, расстелил одеяло. Жена уже поняла, что я собираюсь её снимать, и снимать в самых бесстыдных позах.
Взглянув на неё, я обыденным голосом произнёс:
— Давай, раздевайся. Сегодня буду снимать жену с разъёбанной за ночь пиздой. Давай!
Ей было стыдно. Как ей было стыдно показать мне себя между ног! Но она разлеглась и широко развела в стороны ноги, согнув их в коленях, подставляя солнышку. В прежние времена я снимал тело любимой, но, щадя её стыдливость, снимал так, что её лица почти не было видно, так, чтобы узнать её было невозможно. Теперь же именно лицо. Со всеми переживаниями и эмоциями делало снимки наиболее возбуждающими во мне желание. И когда натруженное лоно легко раскрылось дырой перед объективом, во всей его малиново-красной мокроте, а
Из жизни братьев наших меньших (небольшой этюд)