глупости соглашаться. Пойдём-ка, — оказавшись совсем рядом, Семён Георгиевич опускает ладонь Лизе на шею, чуть сжимая пальцы, и с лёгким напором подталкивает неудавшуюся воришку в сторону калитки. Словно нашкодивший щенок, схваченная за шкирку, девушка возможности сбежать лишается уже окончательно. Её словно верёвкой связывают по рукам и ногам, не давая лишний раз шевельнуться. — А Мишка всегда так делает, с самого детства. Мальчишкой вечно подбивал подружек на что-нибудь — яблоки, например, потаскать, — и тут же сбегал, едва что. А девчонкам отдувайся потом: кому клубнику поливай, кому грядки пропалывай…
Озвученные хозяином участка наказания видятся полнейшей ерундой, и, послушно шагая рядом с держащим её довольно крепким мужчиной, Лиза постепенно растеривает весь свой недавний страх. Ещё совсем недавно наставленный в её сторону, а сейчас повисший на мужском плече обрез как будто бы забывается, больше не способный даже в теории нанести вреда. Лиза едва заметно облегчённо выдыхает, уже готовая старику и клубнику полить, и буквально все грядки прополоть. Это ведь не выстрелом соли по мягкому делу получить.
— Но когда это было, правда? — спрашивает хозяин, когда калитка участка оказывается закрыта на задвижку, и получать от растерянной девчонки ответа совершенно не собирается. Он утягивает воришку всё ближе ко входу в дом и, повернув голову в её сторону, констатирует: — подружки Миши уже повзрослели. Можно наконец и без прополки обойтись.
— Что? — словно бы только сейчас получив дар речи, с непониманием во взгляде спрашивает у мужчины девчушка. Предполагать, к чему ведёт свою речь хозяин злополучной яблони, казалось бы, на всеобщее наслаждение выпустив свои ветви, Лиза не спешит. Либо же из-за его возраста совершенно глупо отметает ту самую первую приходящую на ум версию — об искуплении вины через постель.
— Порадуешь сейчас дедушку — и свободна будешь. Годков-то, поди, восемнадцать есть уже? — спрашивает он, ладонью скользнув с шеи на спину, а следом и продвинувшись поближе к её небольшой груди. — Годков, говорю, сколько тебе?
— Девятнадцать, — негромко отзывается Лиза, ещё не способная поверить, что всё происходит в реальности, что за несколько сорванных ими с Мишей яблок ей придётся переспать с хоть и хорошо сложенным, но всё же стариком. Без малого пятидесятилетнюю разницу в возрасте никак не скроешь и из головы не выбросишь.
— Вот и славненько, — улыбается он, проталкивая девушку в домик, и, отставив свой обрез в сторону, вновь поднимает на свою вынужденную гостью взгляд. Словно бы абсолютно добрый, как бывает у добродушного дедушки… но всё же какой-то неправильный, тронутый искорками предвкушения, вспыхнувшего внутри желания. — Надеюсь, с Мишкой кувыркались уже? Или ещё с кем молоденьким. А то понравится ещё со стариком, а если впервой — и подавно. Начнёшь ещё мужей у старушек уводить, — Семён Георгиевич откровенно смеётся над опасливо переминающейся девчонкой, и отказываться от своего плана уж явно не собирается. — Ну всё, довольно лясы точить. Разувайся и проходи. Не будем твоего ухажёра заставлять долго ждать.
Брошенный в сторону заряженного обреза взгляд затуманивает Лизу с новой силой, всё едва успевшее мелькнуть отрезвление развеивая совсем как дымовую завесу. Она справляется с застёжками на своих босоножках, вопросительно-перепугано поднимает на мужчину взгляд и, сама не веря, не то что в успех, а в то, что решается заговорить, просит:
— Отпустите меня, пожалуйста. Я больше не буду ничего воровать. Честно-честно не буду, — причитает она, чувствуя, как глаза её намокают. — Никогда больше. Пожалуйста.
— Да, конечно, я тебя отпущу, — отмахивается мужчина, сбрасывая галоши. — Сдалась ты мне. Воспитательный акт проведу сейчас
Пошехонское совращение