шкафа, между прочим, дверь со стеклянными вставками. Я видела ваше лицо в отражении. И как вы мою девочку фотографировали — тоже.
— Страшно было? — Юра прожевал первый пельмень и обмакнул второй в сырный соус, поднёс к губам Натальи Сергеевны.
Не заставляя себя долго упрашивать, женщина осторожно сняла губами пельменец вилки, и, жуя, помотала головой:
— Страшно было первые разы, когда я еще брюки носила. Первый-то раз вообще случайно вышло, заметила только, когда Вы уже телефон убрали. Неделю была как на иголках: думала — слухи пойдут, или даже фотки. В каждого засранца вглядывалась, ко всем сучкам прислушивалась: не надо мной ли хихикают?Потом расслабилась уже. Поверила.
— Чему? Или, вернее, во что?
Пельмени были вкусные. Сами лепили. Да и Наташа их не просто в воде варила, специи чувствовались.
— В то, что я никогда не увижу от вас зла в свой адрес. Ни словом, ни делом.
Юра чуть не поперхнулся.
— Спасибо. А что было бы, если бы я попробовал потрогать? Мне тогда тринадцать только исполнилось...
— Не знаю, — пожала плечами женщина, переминаясь с колена на колено: ноги затекли на кафеле. Пол-то тёплый, а не мягкий, да и поза — так себе.
Юра принял у неё поднос, поставил на стол, помог подняться, усадил рядом с собой и протянул очередной пельмень: учительница сварила чуть не полсотни, и на тарелке оставалось ещё с десяток. Наташа отказалась, мотнув головой, подвинула тарелку ближе к юноше.
— Впрочем, потрогать-то Вы тоже пробовали. Или Вв всерьёз думаете, что незаметно было, когда вы меня зимой между лопаток поцеловали, поднимая? И что поскользнулось я тогда случайно?
Вот тут Юра покраснел уже всерьез.
—Ах, какой смешноооой и наиииивный пааарень... Думал, что не замечаю я егоооо.... – Пропела женщина, положив голову на упертую локтем в стол руку. Взгляд был... Мать так на отца смотрела, когда кормила его после работы.
— С ума меня свела... — сказал он, проглотив.
— Заачем он прячется, для чегоо? Ведь любит, точно знааю...
Теплота улыбки и взгляд превращали уже Юру в подтаявшее масло. Усилием воли парень подобрался, отложил прибор и взял в руки нежную ладонь, поцеловал.
— А я все не понимаю, о ком она у дуба каждый день поёт... — медленно произнес он. — Так ты всё знала?
— Знала, слышала, видела, чувствовала... Да и ты тоже. Мы оба знали, но было... Пожалуй, просто было рано. Я не могла смириться, а потому боялась смотреть тебе в глаза.
— То есть как это?
— Ну вот так, с самого первого раза. Твой взгляд завораживал, сбивал с ног каждый раз, когда мы встречались глазами.
—А когда всё закончилось? — Юра отодвинул пустую тарелку. Брюхо было полное, на десерт места не оставалось.
— А оно и не кончилось, — Наташа всё так же блаженно смотрела в его зрачки. — Просто у поликлиники я смирилась, признала себя твоей и всё. Теперь смотрю на тебя, как на огонь. Тепло и насмотреться не могу...
Она замолчала, а потом спросила:
— Наелся?
Юра вздрогнул. Этот разговор опять заворожил его и снова пробудил мальчишескую суть. Взяв себя в руки, он встал, не отпуская руку женщины.
— Пойдём спать. Завтра рано вставать.
Он снял с неё передник, опять оставив в одном ошейнике.
— Да, сейчас, только посуду помою...
Она хотела отстраниться, но Юра просто подхватил её, забросил на плечо и понёс обратно в спальню, похлопывая смеющуюся, и счастливо повизгивающую женщину по заду, когда попал по влажной щели — смех прервался сдавленным вздохом.
Свечи в коридоре и спальне давно догорели, так что укладывал спать свою классную руководительницу он уже в темноте. Та за день
Нежная Лида