и разговаривал с несколькими парнями. Их разговор я не слышал, но отчётливо увидел, как занервничала мама и стала пытаться влезать в разговор и будто бы о чём-то просить. После нескольких секунд, как она что-то им говорила, Палач надавал ей несколько сильных пощёчин, прикрикнув на неё и, очевидно, попросив заткнуться, ибо после этого мама в разговор уже не влезала и лишь сидела с понурым видом.
Где-то часа через полтора, как я поднялся в собственную комнату, я, кажется, понял, почему нервничала мама. Как оказалось, те парни снимали комнату прямо рядом со мной и находились через стенку, и вскоре я услышал оттуда знакомые плач и стоны. Мне даже не нужно было вставать с кровати, чтобы приложить ухо к нужной стене. Более того, даже без прикладывания уха всё было прекрасно слышно. Практически полночи я не мог заснуть, слушая весёлые и громкие разговоры парней, перебивавшиеся усталыми и жалобными стонами мамы, от которых каждый раз член буквально каменел. Полночи я слушал, как она просит их дать ей банально отдохнуть, а затем не может выговорить и слова из-за слёз и воплей, пока очередной парень уничтожает своим членом её пышную попку. Я слышал, как громко и звонко бьются об маму торсы насильников, старающихся выместить на маме всё накопленное возбуждение, и как отчаянно, продолжительно и раздосадованно стонет она сама, когда в неё кончает кто-то из них. Позже даже стало слышно, как скрипит расшатывающаяся кровать и при особенно грубых движениях с силой бьётся о стену. По итогу несколько досок кровати под матрасом даже были сломаны. Звук их громкого треска был отчётливо слышен даже из-за стены. Несмотря на то, что я сразу понял, что это доски, первая ассоциация была именно с тем, что с таким звуком внутри морально ломается именно мама. И без того утомлённая за весь день, она была вынуждена ещё полночи терпеть, пока с ней не наиграется несколько парней. Крайне тяжелое испытание. Однако я не испытывал и капли сочувствия. Несмотря на то, что в этом месте я порой за неё действительно волновался, происходило это исключительно в моменты угрозы её жизни. Но в остальном я считал, что это место создано для мамы: бескомпромиссное, жесткое, беспощадное, без капли уважения к ней и её ощущениям. Её роль тут была даже хуже, чем у секс-куклы, а правило было только одно: использовать её как хочешь, когда хочешь и сколько хочешь. Таков был местный "менталитет", если можно так выразиться. Им было абсолютно не важно, как она себя ощущает, насколько ей больно или насколько она утомлена. Хочешь сделать с ней что-то - сделай. Вот и всё. Неудивительно, что за подобное люди готовы платить и приезжают сюда толпами. Смотря здесь за мамой, я почти полностью начинал убеждаться, что больше не хочу видеть от неё ни настоящих, ни липовых попыток быть гордой или демонстрировать свой характер, я хотел видеть её окончательное падение. Не какой-то надлом или временный упадок. Я хотел, чтобы она хрустнула, словно одна из тех досок, что сломалась в кровати, пока её трахал очередной человек, чьего имени она даже не знает. Мама, быть может, и не совсем заслуженно была первоначально загнана в своё положение, но то, где она сейчас и что с ней происходит - более чем заслуженно. Так я считал и никто не смог бы меня переубедить.
Звуки из-за стены, которые, к слову, как оказалось на утро, слышало вообще полдома, прекратились лишь тогда, когда мама окончательно потеряла силы. Когда её матку в очередной раз набивали спермой, она
Алина в первый раз.