– Да, – отозвалась Мэри, вытирая руку о занавеску.
На ткани остался липкий след.
Вот черт, запоздало соображал я. Черт, черт, черт, черт. Ну как же я мог не...
– Мэри! (О чем говорить, если чувствуешь себя полным идиотом? Тем более, что ты такой и есть.) Мэри... С днем рождения, Мэри!
– Спасибо.
– С днем рожденья тебя-а, с днем рожденья тебя-а, – фальшиво завыл проклятый мой голосина. – Это подарок, – пояснил я, протягивая конверт. – Мой. Тебе.
“Лучший подарок для нее – если ты уберешься к чертям и дашь ей наконец поласкать себя” – бубнил внутренний голос, который я изо всех сил пытался убрать к чертям.
– Спасибо, – повторила она тоном ниже, беря конверт. – А что там?
Индульгенция, подумал я. Попытка откупиться от совести. И забормотал:
– Пожалуйста, Мэри, не открывай его при мне! Там ничего такого, не думай, никаких тайн или записок, просто... просто открой его, когда я уйду. Хорошо?
– Хорошо, – улыбнулась Мэри. (Наконец-то.) – А у меня... у меня к вам тоже просьба.
«Не заходи ко мне в дом», тоскливо думал я...
– Какая?
– Странная. И стыдная тоже, хоть вы, – она подошла ближе, – хоть вы и говорили, что это не стыдно и нормально. Я про... ну, про грязь.
Я не знал, что сказать.
– Получается, это как бы наш с вами маленький секрет. Мне все-таки очень хочется... ну, погулять там, по этому илу, или как его. Только я боюсь, что кто-нибудь увидит, понимаете? Ну, то есть вас я не боюсь, я ведь уже знаю, что вы не против, но другие...
– А что мне делать?
– Просто быть рядом. Только не смотрите, как я... хорошо? И если вдруг кто-то появится, дайте мне знак, я схоронюсь в кустах. Не хочу, чтобы меня увидели, – виновато улыбалась она. – Хорошо?
– Конечно, Мэри! Само собой. Можешь на меня рассчитывать, – бормотал я, пока мой мозг пытался справиться с этой новостью. – Когда?
– Что когда?
– Когда идем делать тебя Грязной?
Я вдруг кретински подмигнул ей. Она покраснела до ключиц.
– Не знаю...
– Может, прямо сейчас? Пока никого нет? Утро, эмеральдеры спят, дед Мори тем более...
Ты не сделаешь этого, твердил я про себя, пока мы двигались к реке – я и два пухлых носика, торчащих из самого плавного и золотистого в мире тела. Нераскрытый конверт перекочевал под ее подушку, а я шагал вместе с носиками, кивающими на ходу, и с надписью на гибкой спине, и с медной гривой (все-таки краска, значит... но как ей идет этот цвет), и с бедрами-качелями... где она научились так ходить? Нет, ты не сделаешь этого. Не сделаешь. Не сможешь, не решишься, и это будет правильно....
Когда она, розовая от сосков до кончиков носа, ушла к реке, я выругался и снял футболку.
Потом выругался крепче и снял джинсы.
Потом выругался безбожно, как умел, и побрел в одних трусах к отмели.
Мэри балансировала в грязевом пудинге, пытаясь высвободить ногу. Она сразу увидела меня (внутри царапнуло, будто это я без всего, а не она).
– Кто-то идет к нам? – долетел ее голос. – Я застряла...
Ноги окунулись в склизкое месиво, пробравшее до костей. (Боже правый, что я творю?..) Я не отзывался; Мэри что-то говорила, а я безмолвным зомби шагал к ней. Ноги ныряли в чавкающую жижу, – глубже и глубже, – выныривали нелепыми чушками без пальцев и ныряли снова; идти было все труднее, но я дошел до самой Мэри, которая увязла и не могла отбежать, и только кричала, кричала мне что-то, чего я
фигасе