мне, мил человек, а на хрена ж мне нужон такой работник, полный бездельник, ась?!
— Не знаю.
— Вот, не знаешь. И я не знаю.
Заглотов замолчал, а у его спутника было одно желание - провалиться сквозь землю.
— Я вот, что думаю, - доверительно склонился помещик к холопу, - сдам — ка я тебя по осени в рекруты. В сентябре, стал быть, надо подавать рекрутскую сказку, вот мы тебя туда и впишем, - Аким Анисимович отстранился, окинул Митьку лукавым взглядом, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Как же так, батюшка? - Прижал скомканный картуз к груди Митька, - не моя ведь очередь.
— Ну, с очередью, то не тебе решать, а ты послужишь царю и отечеству, коли барину служить не хочешь, коли Аким Анисимыч тебе - оборванцу - не авторитет.
— Батюшка, Аким Анисимович, не губите, милостивец наш, да как же так? Да я за вас — в огонь и в воду...
— «В огонь и в воду» говоришь? Ну, хорошо. Приведешь сегодня в вечеру в барский дом супружницу свою, да накажи, чтоб ласкова была, не то забреют тебя, мил — дружка на 25 годков, только тебя и видели.
— Да зачем же мне ее вести, батюшка? - Холодел сердцем Митька, хотя все уже прекрасно понимал и спрашивал лишь от отчаяния.
— Да не кручинься ты так, вот смешной, я ведь не колючий. Попьем с ней винца, тихонько поворкуем, и все. Я много всяких интересных историй знаю, развлеку ее так, что вовек не забудет, - подмигнул мучитель.
— Ты понял?!
— Понял, отец родной.
— Сполнишь?
— Сполню все, как наказали в исправности.
— Ну, быть тому.
От барина разило перегаром, чесноком и тушеным кроликом. Аким Анисимович любил крольчатину, умял в трактире две тушки, в его бороде запутались крошки и нитки мяса.
II.
Барский дом в Калиновке большую часть года пребывал в запустении, оставленный на попечение старенькой ключницы Демьяновны, да сторожа Свирида.
За то, когда наезжал хозяин, усадьба расцветала. В домину пускались коты, разгонять мышей. Девки, приписанные ко двору, скоблили, мыли, убирали, стирали и гладили. Коли была зима — жарко топились печи, в летнюю пору проветривались комнаты, украшались живыми цветами и всяческими девичьими вышивками, которые накапливались за зиму.
Первой в поместье являлась правая рука помещика, статная женщина в годах Аграфена Ниловна, она приводила в движение всю эту дворовую махину, руководила подготовкой усадьбы уверенно и умело, так что, неизменно к приезду хозяина в доме воцарялись уют и благополучие, выстроенные таким образом, чтобы владелец ни в чем не знал нужды.
Аграфена выходила из простого крестьянского рода, в молодости была красивой девкой, чем и приглянулась барину, охочему до женского пола.
Однако помимо покорности, она показала небывалое искусство в любви, да к тому же обладала живым умом — эти качества позволили ей подняться на самую вершину поместной иерархической лестницы и встать с хозяином чуть ли не на одну ступеньку.
Она стала ему незаменимой помощницей, по сути ведущей все дела, забравшей все ключи и отчеты в свои руки. Она же взяла над помещиком такую власть, что тот иногда даже слегка побаивался ее. Так ли это было, доподлинно не известно, но слухи такие ходили.
Она и сейчас сохраняла в своем крепком, гордом теле остатки былой красоты. Ее высокие, крутые бедра прекрасно читались сквозь плотные юбки, ее губы были полны и сочны, как спелые черешни.
В черных космических глазах летали кометы, а в народе говорили, что в Аграфене сидит черт.
Она саморучно секла провинившихся девок, тягала за чубы нерадивых холопов, и перед прижимистым барином как — то так умело ставила вопросы, что он неизменно
Послушница