соглашался с нею, даже если сначала и артачился, и раскошеливался там, где мог и попридержать копейку.
Впрочем, в случае кротости дворовых, барская наперстница могла быть с ними добра и даже ласкова, могла собственноручно поднести рюмку водки трудолюбивым, учтивым мужичкам.
Она же помогала девкам прятать следы блуда с барином и безбожно мошенничала с купцами, закупающими у хозяйства оптом пшеницу, мед, говядину и пеньку.
Благодаря такой мудрой управленческой политике, имение Заглотова процветало на зависть всей округе.
Вот и теперь в барском доме гремел ее грозный голос, и топот босых девичьих ног разлетался по комнатам, лишь Аграфена начинала свое движение по коридорам.
Где — то среди этих девок, наводящих шмон, была и молодая жена нашего Митьки, Аксинья — ей, да ее подружке Василисе было поручено взбивать хозяйские перины.
Одетая в какое попало холопское тряпье, на первый взгляд девушка была вроде бы и неприметна, но стоило ее личику попасть в фокус наблюдателя, как оно мгновенно впечатывалось в фотопленку его сознания и оставалось в памяти навсегда.
Было это личико совсем юным и чистым, как белый лист, который жизнь еще не превратила в скомканный черновик, изуродованный кривыми строчками морщин.
Широкий, четкий разлет бровей, чаечка припухлых, неискушенных губ и глаза... Огромные, живые, зеленые глаза, выкатившиеся как два солнца из — за горизонта в густых лучах ресниц, исполненные умом и какой — то неземной печалью. Словно сморит она на тебя, и видит самое твое сокровенное, самую глубокую твою глубину, со всеми пороками, мечтами, радостями и страданиями, но не в чем не осуждает, а все понимает какой -то исконной, вековой мудростью женщины.
Эти глаза, остекленные как витрины чистым, сияющим стеклом, дружно отражали весь мир вокруг и его предметы — лампу, небо, окно. И многие были готовы отдать все за то, чтобы отразиться в очах этой сладкой красавицы.
При этом Ксюша была девицей скромной, робкой и. .. озорной. Озорство свое она не смела показывать на людях, но, если оставалась с дружками да подружками наедине, то тут — ого — го! Сама провоцировала на игры, на своем Митьке могла и верхом прокатиться и звонко хохотала до слез.
Такие катания — это тоже была взаимоприятная игра, своего робкого Митьку Ксюша крепко любила, с примесью какой — то даже материнской жалости и называла Воробышком.
...Улучив момент, Митька смылся от хозяина, не чуя под собой ног, прибежал домой к мамке — простой крестьянской бабе, вдовой солдатке Лукерье.
Сын почему — то был уверен, что родительница защитит его от барина, подскажет, как уберечь Аксинью от его домогательств.
С порога, роняя тяжелые капли на впалую грудь, он осушил ковш воды, который был больше его головы, и, тяжело отдышавшись, выпалил:
— Беда, маманя, Аким Анисимыч требует Аксинью в свою опочивальню.
Тесная, темная избенка, маленькое, низкое оконце с толстым крестом рамы. На подоконнике — живой, зеленый цветок, единственное цветное пятно во всем этом черно - белом мраке.
Хворая старуха, закашлялась на своей постели, она встревожилась было взъерошенным видом сына, тут же успокоилась, вернула голову на подушку и опустила веки.
— Что ж, коли требоват, так пусть идет.
— Как же так, маманя, да ведь это супружница моя?
— Господская воля святая, плетью обуха не перешибешь.
— Я его убью, зарежу!
— Погубишь и ее, и себя.
— И что ж мне теперь делать?
Женщина поднялась на локте, прямо глянула на отпрыска:
— Ну, что ты так расходился, он уж седой, да немощный, ну погладит он твою жонку, ну потискает — большой беды он ей не нанесет, посмеетесь потом оба — и все дела.
III.
Дом барина, рубленый из корабельной сосны, чем — то был похож
Ура! Тетя Ася приехала! Часть II