Любит, говоришь. Ну коли так, тогда, как честный человек я должон на ней жениться, да вот беда, женилка не отросла. Разлюбезная моя Аграфена Ниловна, а поглянь — ко сейчас, отросла ли у меня женилка?
— Отросла, батюшка, еще как отросла. Самое время жениться.
Управляющей нравилось такое игривое настроение богача, только в добром духе он был способен получать полное половое удовлетворение. А тогда у него — проси что хочешь. А у сельской щеголихи как раз и появилась просьбица малая, очень хотелось ей колясочку мягкую с откидным верхом, какие продаются на выставке в Париже.
К тому же, она сама обожала подобные игрища с девами, которые приходили светлыми, да неопытными, а уходили темными, развратными да бесстыжими с новым секретом, который делили с барином на двоих, и этот секрет, эта греховная тайна словно бы давала им некую негласную привилегию над крепостным людом, и дальше они блядовали уже азартно и открыто с осознанием того, что имеют на это право, что их на это сам барин «благословил».
Он словно закладывал им в трусы раскаленный уголек, и тот не давал им больше покоя. Аким Анисимович был мастером таких закладок.
Вот и сейчас Аграфена Ниловна поглядывая то на голодный член барина, то на эту робкую девицу, представляла, каковой та станет уже буквально завтра — шалой да гулящей, возбуждалась все более, раскаляла свой уголек и уже вовсю текла. В таком состоянии слова для нее обретали иной смысл, запахи ощущались острее и как — то по новому, это был кураж особого качества, когда отключается голова, и баба живет только вагиной в этом упоительном, пестром мире, который идет каруселью вокруг нее. Уже не помня себя, она выпросталась из какой - то длинной тряпки и осталась совсем голой, снова введя в смущение Аксинью.
— Ну, коли женилка - то отросла, так покажи ей невестушку, а то я не ведаю, понравится ли она моей женилке.
Где — то на самом чердаке дружно ворковали голуби, смело обжившие крышу дома, который месяцами не подавал признаков жизни, под окном дурашливо ржал коняга.
— Надо бы сказать Омелько, пусть отпустит их, пусть обгуляет.
— На зорьке велю.
— Давай, раздевай мою невесту, пора нам жениться, невмоготу уже.
— Да как же так, Аграфеная Ниловна, да я ведь баба мужняя, у меня и муж есть? - Растерялась молодая.
— Разоблачайся, а то барин голый, а ты нет, не честно это.
А про мужа забудь, не до мужа теперь вам, а муж крепче любить будет.
Аграфена обошла топчан и сама чуть ли не насильно стала раздевать рабыню. А когда раздела, от удивления всплеснула руками, до чего же та была красива!
Да, красота девушки была настоящей, серьезной, которая является чужим очам однажды и уже не забывается никогда — стройные, длинные ноги с круто изваянными бедрами, восходящими куда — то под самые подмышки, тело, которое казалось миниатюрным на этих сильных ногах, налитые, девичьи груди, твердые, вызревшие соски, родинка под ключицей и родинка, под грудью и трогательная ложбинка меж ключиц.
Член барина дернулся и заметно отяжелел, на светлой ткани, которой была обшита верхушка топчана, куда воткнулась головка, расплылось темное пятно, хотя старик пока не видел свою новую любовницу голой. Он ее почувствовал, как тот самый Люцифер вороную подружку.
Обе женщины, стоящие напротив друг дружки, являли собой два противоположных типа красоты, одна — покаленную полевым загаром, видавшую виды, распутную, матерую и темную. Другая — нежную, скромную, и чистую.
Что было бы, если бы Елена все же дала Дэймону!