Я прикусил губу изнутри так сильно, как только мог, пытаясь набраться крови и сил, в то время как зверь во мне зарычал на последние остатки трезвости, которые я еще сохранял.
Мои руки покинули пространство под ее платьем.
Она отступила назад, отводя взгляд. Ее бледная грудь вздымалась, дыхание замедлялось, физические ощущения успокаивались, возбуждение спадало, сознание наполнялось облегчением.
С минуту мы молчали, но потом она выпрямилась и прочистила горло. Она держалась по-деловому, но я услышал легкую дрожь в голосе моей матери. - Мы не можем этого делать, детка. - Она сглотнула. - Мы... - Она замолчала. Она поднесла руку к щеке. Она печально посмотрела на меня, и я почувствовал, что тону в темноте ее глаз, желая проигнорировать эти слова и почувствовать дрожь в ее груди, но она, наконец, закончила. - Я твоя мать.
Момент был упущен.
Я ответил ей: - Я знаю.
Последнее волшебство этой ночи исчезло.
— Нам нужно возвращаться, - сказал я, оцепенев. - Я вызову такси. - Я повернулся и первым вышел из переулка. Тихие мамины шаги эхом отдавались позади меня. Была глубокая ночь, и по улицам города больше никто не ходил. Подъехало наше такси. Мы вместе сели на заднее сиденье. Не глядя друг на друга.
Если бы ты настаивал, она бы тебя не остановила.
Если бы ты попытался взять ее, она бы не сопротивлялась.
Она была у тебя.
Эти мысли мучительно крутились во мне снова и снова, пока мы оставляли позади мягкие, теплые огни Четумаля.
Том, оденься!