было в нем хорошо. Телу вообще хорошо голым, вдруг поняла Ника. Душа подыхает от страха – а тело кайфует, только бы не сжимать, не неволить его. На вот, кайфуй, наслаждайся, – подставила она себя ветерку, распахнув руки и ноги. Как же это стремно и приятно – когда прохлада по голым бедрам. Именно голым, чтобы не было там ничего, даже трусов. И соски так вкусно холодятся, будто их трогают невесомыми мятными руками...
Волна физического кайфа захлестнула Нику, шалую от наготы, и ей казалось, что она сейчас взлетит туда, где темно и звезды. Выхода не было – вообще, вот просто никакого, – только теперь осознание этого жуткого факта почему-то пьянило и леденило нервы. Я голая, думала Ника и медленно кружилась на асфальте, – голая, голая, голая-голая-голая-голая-голая...
Кружась, она заметила на скамейке банки с краской и кисть: сосед дядя Толик не докрасил сарай. Ника поежилась.
Почему-то всегда, когда она видела что-нибудь лакокрасочное, оживало это странное чувство – будто ее саму вот-вот измажут и выкрасят, хотя никто же не собирался. Может, потому, что она видела в детстве, как мама красила двери голыми руками, голубыми по самые запястья, и на лице у нее были голубые брызги. Ника тогда страшно испугалась, что мама сейчас погладит этими голубыми руками ее, Нику, и спряталась под верстак, но потом не выдержала – вылезла и подглядывала за голубой мамой.
– Хочешь, тебя покрасим? – ткнула мама кистью почти в самую Нику.
– Нееет! – взвизгнула та и удрала в свое укрытие. Но потом снова вылезла и смотрела, вдыхая острый запах акрила. От него еще сильнее чувствовалась беззащитность перед краской, которой кто угодно может мазнуть Нику в любом месте – хоть по одежде, хоть прямо по живой коже...
Тем более, если Ника голая.
Она стояла и снова вдыхала тот самый запах, коловший ноздри. Странная мысль пришла ей в голову; Ника отгоняла ее, как могла, но мысль не отгонялась. Если ты нарисуешь на себе одежду, твердила мысль, и позвонишь в дверь, мама с папой спросонок не заметят, что ты голая. А там быстренько в душик – и вуаля! В дамках.
Не надо, просила себя Ника, медленно подходя к краске. Дядя Толик убьет.
Это был такой смехотворный аргумент, что она не сдержалась – хихикнула. И открыла банку.
Краска была темно-зеленая – сейчас этого не было видно, но Ника помнила со вчера. И она пахла именно так, как должна была, только в десять раз острее. И страшнее.
Ника взяла кисть, макнула ее, вытащила, слушая, как плюхаются обратно тягучие капли. И ощутила под пальцами липкую скользоту.
Все. Поздно.
Миллионы мурашек впились в Никино голое тело. Она задержала дыхание, постепенно выдохнула и поднесла кисть к бедрам. Просто трусики, думала она. Просто нарисую себе труселя. Для начала.
И медленно, медленно, очень медленно приблизила капающую кисть к коже. Одна из капель упала на ступню (аааа!..). Мазнув себя, Ника заскулила от холода, отдернула руку и с ужасом смотрела на широкое пятно на бедре. Потом снова поднесла руку, мазнула еще, еще...
Краска легко растекалась по коже приятной мятной скользотой. Три-четыре мазка – и Ника выкрасила себе весь перед ниже пупка.
Надо ведь и письку тоже, думала она. Это ведь труселя. Раздвинула ноги и сунула кисть туда.
Новая волна мурашек окатила ее. Какое-то время Ника застыла раскорякой, медленно ворочая кистью между ног. Потом очнулась: вдруг кончился воздух. Еще не хватало дрочить этой кистью, ругала она себя, жадно вдыхая ночную прохладу. Еще загонишь в себя эту химию. Вот, глянь, что ты наделала!
Труселя не получились: в краске была вся внутренняя
Игрушка старшеклассников (продолжение "Переломного уикэнда"). В школьном туалете (окончание)