тех пор, пока они не побывают в душе, особенно потому, что ему бы не хотелось такое брать в рот немытым. И тем не менее он знал, что очнётся от ощущения утреннего стояка Ракель, ожившего тихонько в его заднем проходе, и, если ему повезёт, во время этого утреннего сухого соития она будет двигаться так же тихонько. Она может позабыть быть той же самой демоницей спросоня и трахаться неспешно и легонько, пока не спустит утреннее семя в его на данный момент полный животик.
У него так и бурчало в кишечнике, и ему не терпелось наружу выпустить двойной заряд от Ракель, но парень знал — сначала тот превратится в тройной. Он не представлял, отчего труднее было заснуть: протестов переполненных внутренностей, которые не подозревали, что теперь у них новые обязанности к старым в придачу, или саднящей дыры, которая теперь, когда страсти прошли, веселье закончилось, а парень по глупости позволил Ракель безудержно веселиться там у него, оказалась большей мученицей, чем он мог представить. Друзья, с которыми он выпивал, часто шутили о том, чтобы набраться и очнуться с утра с «колечком», горящим, как из печи, но он едва успел захмелеть, а отработавшее отверстие должен был выхаживать теперь не одни сутки, особенно когда Ракель даст ему первый «сухой сон» в начале дня. По мерному дыханию Ракель сверху, её вздымающейся слишком большой груди он понял, что та уже заснула. Щекой она легла ему на спину, бормоча на португальском что-то, что наконец не напомнило фразу из порно.
Без спросу