Козак категорически отказывались лезть в мешки, упирались, царапались и даже кусались, но после нескольких ударов в лицо и живот вынуждены были подчиниться грубой силе. Тем не менее, попытки отпора им не простили – в этих краях даже самая бойкая ханум поперек мужчине слова пикнуть не смеет, а не то, что поднять на него руку. Когда над испуганно втянутыми в плечи головами бухгалтерш были завязаны последние узлы, не на шутку рассерженные чечены выволокли беззащитных женщин в мешках во двор, где с громкими гортанными криками принялись молотить их кулаками так, словно те были боксерскими грушами. Кое-кто из наиболее оголтелых норовил наподдать и ногой. Поглазеть на гнусное зрелище собралась толпа зевак, в основном детей и подростков, среди которых я без труда узнал затащившего нас сюда пацана. Скаля зубы, он лицемерно уминал подаренную шоколадку и не выказывал ни малейшего сочувствия к беспомощным жертвам избиения, хотя наверняка догадывался, кого бьют в дрыгающихся и пронзительно визжащих женскими голосами мешках. Аналогично вели себя и остальные. Более того, когда утомившиеся аскеры спихнули побитых пленниц в залитую грязью неглубокую яму во дворе и, напоследок помочившись на них, гордо удалились, местные мальчишки тут же принялись швыряться в яму камнями, дружно гогоча над тем, как мешки дергаются и вскрикивают от боли при каждом удачном попадании. Глядя на эту вакханалию через зарешеченное окошко сарая, я тысячу раз простил бухгалтершам все их дурные манеры, сварливый характер и неприязненное отношение ко мне лично. То, что им пришлось пережить, делало их в моих глазах почти святыми.Вопреки нашим худшим опасениям, закапывать женщин в землю или топить в реке чечены не стали, но и из обоссанных мешков выпускать не торопились. Очевидно, кто-то решил, что так их будет проще охранять. Это было правдой, охрана в данном случае вообще не требовалась, но, к сожалению, изобретательным чеченам при этом было совершенно наплевать, как себя чувствуют изнемогающие от жары и нехватки воздуха пленницы, которых держали в плотно завязанных, без единой дырочки, мешках дни напролет (!), невзирая на слезные жалобы, мольбы и полную антисанитарию. Так в моем родном селе обращаются разве что с поросятами, которых везут на рынок, да и тех обычно не выставляют на самый солнцепек… Под вечер женщин, едва живых от удушья, голода и жажды, втаскивали в дом полевого командира, где наскоро кормили какими-то отбросами, а потом всю ночь зверски насиловали – судя по их истошным крикам и похотливому гоготанию чеченов. Ну, а с утра они снова представали перед нами в виде двух набитых живой плотью грязно-серых кулей, неуклюже ворочающихся в своей зловонной яме в безнадежных попытках освободиться. Различали мы их разве что по голосам да отчасти по комплекции самих узниц: Валентина Егоровна была дамой, что называется, в теле, и скрыть этого не мог даже мешок, который настолько туго обтягивал ее пышные формы, что она едва могла в нем шевелиться. Наталья Геннадьевна смотрелась в мешке поизящнее, но тоже была крайне стеснена в движениях. Такое положение уже само по себе выглядело пыткой, а ведь там была и целая куча других жутких моментов. Надо ли говорить, что один лишь вид этих облепленных мухами и засохшей грязью мешков заставлял наши сердца ежесекундно обливаться кровью, но что мы могли сделать? Все попытки хоть как-то облегчить участь бухгалтерш путем посулов, уговоров и взывания к милосердию ни к чему не привели. Мы пытались объяснить боевикам, что погоны на плечах этих женщин ничего не значат, что они не имеют ничего общего со столь ненавидимым боевиками спецназом МВД,
Неугомонное купе. Часть 2. Утро.