— "Ва-ви-лон-град" – по слогам прочитала Катя, — А сам, чё-ль, не видишь? Или матушка читать не научила?
— Зрение плохое. – пожал плечами, — И по поводу вопроса... – он замешкался, — Знаешь, кто убил Гитлера?
Она задумчиво перевела взгляд на небеса.
— Знала, но забыла.
— И хорошо что забыла. – сказал он, — Потому что всё что ты знала до этого – ложь.
— Так просвяти меня, блин.
Глеб, улыбаясь, покачал головой.
— Не расскажу. Раз вредная такая. – с удовольствием проговорил он.
— Расскажи! – в её глазах загорелся игривый, хоть пока ещё тусклый огонёк. Девушка встала на носочки, заглядывая в мутное и какое-то расплывчатое, будто нарисованное на запотевшем стекле, Глебово лицо. Жест этот являлся чистой формальностью – девушка была не намного ниже Глеба. — Ну расскажи!
— Найн, фрау, найн.
— И пошёл ты! – она, сложив руки на груди, развернулась в сторону синагоги, — На хуй! – почему-то это уточнение показалось ей больно важным.
Глеб промолчал. Промолчал с самодовольной улыбкой – правда, чем или кем она могла быть довольна, если его, Глеба уже давно не было ни в живых, ни в мёртвых. Был только какой-то симулякр, оболочка, за которой и самому зоркому глазу не удалось бы разглядеть содержимое. Не было там содержимого. И не будет. От этой мысли ему – точнее, симулякру, стало не по себе.
Катька шла неспеша, иногда оборачиваясь на Глеба, мозоля его своим по-оленячьи наивным взглядом, и тут же отворачиваясь.
— Постой! – не выдержав, окликнул он её, — Ладно, расскажу.
— Я так и думала, – триумфально произнесла шлюха, возвращаясь к столбу. Ветер трепал, поганил её соломистые волосы, дул прямо в лицо, заставляя оленячьи – и вправду оленячьи – глаза машинально щуриться, — Хотя мне вообще насрать на то, кто Гитлера убил. Просто хочу твою шизу послушать.
— Только для начала отвернись... ну, или глаза закрой.
— Зачем? – спросила она.
— Потом обьясню. Это такой, понимаешь, ритуал.
— Чиво? – Катя недоумевала.
Ответа не последовало. Ей пришлось подчиниться и заслонить лицо руками, оставив лишь маленькую щелочку между указательным и средним пальцами.
— Точно не подглядываешь? – он, конечно, всё видел и всё понимал, но не мог отказать себе в удовольствии подыграть глупому, хоть и практически половозрелому (что его несколько смущало) ребёнку. Это столь редкое и столь странное наваждение давало ему особое чувство власти. Благородной и несколько романтической, что-ли.
— Точняк.
Глеб подошёл к ней из-за спины. Минуту мялся на месте, продумывая все последующие действия. Однако, быстро понял всю бесполезность этого занятия – сгустки мыслей абортировались, стоило им только развиться до зародышевого состояния.
— Долго ещё ждать? – проныла Катя, шмыгая носом.
И тут всё произошло само собой. Левая рука зажала ей рот, правая же опустилось под юбку. Пальцы нащупали что-то одновременно мягкое и колючее.
Рывок локтем. Катя боролась – впивалась ногтями в непослушные Глебовы руки, раздерала кожу чуть ли не до крови, кусала поверхность ладони, рычала – тихо, глухо, но свирепо. Он толкнул её на красную плоть земли, сам навалился сверху. Ладонь соскользнула с Катиных губ. Раздался истерический крик.
И только в процессе Глеб Рудольфович заметил насколько красным, отекшим от слез и умилительно-жалким было лицо девочки. Задыхающаяся, давящаяся хуем, грубо проталкиваемым им в горло – эдакая де Садовская Жюстина. Катя плакала. Даже не плакала – рыдала навзрыд. Слёзы скапливались у неё во рту. Влажно.
Внезапно он ощутил касание чего-то твёрдого у основания его члена. Как только он понял к чему идет дело, было уже поздно. Электрическим током по нему прошлась резкая резкая
Тимур и его команда I. Часть 4. Молодожены