и безобразно острая боль, и стоило Глебу попытаться вынуть его из катиного рта, как она сжала зубы ещё сильнее.
— Падла... – процедил Глеб, совершая возвратные движения тазом.
Катя ослабила хватку. Мужчина, тяжело дыша, откатился от неё и сел на землю. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время возбужденным – разжигала его и эта пустота, и слабость девочки, и своя невозможность перед ней устоять.
— Ты мразь, Глеб. – прошептала она, — Мудень сраный.
— А какая разница? Всё равно конец близок. – он схватил ее за волосы и притянул к себе, затем повернул лицом к столбу, прижав к нему своим телом. Затем одним движением порвал дёшевое, колкое кружево её трусов. Катя закричала, но Глеб, не обращая внимания, грубо вошел в нее. Внутри было тесно, тепло, сухо.Он чувствовал, как она напряглась, как её тельце содрогается от страха и боли, но это только возбуждало его еще больше. Он хотел, чтобы она запомнила этот момент на всё оставшееся время жизни, каким бы мизерным оно не было. Хотел, чтобы поняла, кто здесь хозяин. И что самое важное – и сам желал это понять.
— Я твой господин. – произнес он с придыханием, — Не похуй ли – мразь твой господин или нет? Если у него власть, значит он автоматически лучше... ты что-то говоришь, сучка? Я слушаю.
Она молчала.
— Катюша... Катюша, говори.
Он не мог остановиться. Уже не мог.
— Мы гниём... Но не умираем! – его захлестнуло новой волной удовольствия. Удовольствия чистого и светлого, как последний день весны, лучистого, как морозная речная вода, праведного, как что-то такое, что-то неизвестное людскому глазу и именно поэтому завораживающее то взалкавшее неизвестно чего "ничто" внутри. Шелохнулась портьера, и ему, восторженному зрителю, открылся тайный вид на гору Фудзи. Из тумана выплыла белоснежная, сияющая лысиной монаха вершина. Вершина Фудзи совсем не то, что думаешь о ней в детстве. Это не волшебный солнечный мир, где среди огромных стеблей травы сидят кузнечики и улыбаются улитки. На вершине Фудзи темно и холодно, одиноко и пустынно. Но именно этот жестокий холод, а точнее, возможность поглядеть на него хоть глазком, показался Глебу наивысшим удовольствием.
По окончании десятисекундной экскурсии он был выброшен на обочину жизни. Катя продолжала рыдать – в рваной одежде, вымазанная малафьёй, слюной и слезами. При виде этого создания, девушки, субъекта, объекта – названия не имели никакого значения – он почувствовал как что-то тяжёлое, что-то ужасно тяжёлое и горькое на вкус оседает у него в лёгких. Будто всё то знойное удовольствие собралось в один осмиевый комок, изнутри давящий на его внутренние органы.
— Катюша, прости. – опустив глаза, сказал он, — Это был... это был наглядный пример.
Моя жизнь - любовь и страсть (часть 1)