водиться, — подмигнул ей Глеб. — Может, ещё по бокальчику?
— Издеваешься, — она взъежилась, хотя желчь в её голосе была вызвана не злобой, а чем-то другим, более приземлённым, насущным и плотским. Пытаясь найти причину своего раздражения, шлюха ощутила — или, скорее, заметила что чувствует лёгкое покалывание в ладони, похожее на укусы муравьёв. Бросив на неё беглый взгляд, она, резко, как по щелчку пальцев, переменилась в лице.
Её ладонь, расчерченная мелкими трещинами и мозолями, не имела и намёка на стигматы — рана исчезла, в память о себе оставив лишь тонкий шрам, несуразно изогнутый в форме буквы «?».
— И чё, блядь? — полицай непонимающе вылупился на девушку.
— И то, блядь! — рявкнула Катя. — Слепой что-ль? Не видишь? — она ненадолго замолкла. — Рана пропала.
— А, блядь, рана, — мужик откинулся на спинку кресла. — Рана, рана... за это надо выпить! — он, пьяновато посмеиваясь, обхватил кувшин двумя руками и поднёс ко рту. Жижа потекла по подбородку, безбожно липкими каплями падая на его форму и мгновенно засыхая на ней антрацитово-чёрными, ещё более безбожными пятнами.
— Говно... — наконец произнёс мент, отстранившись от кувшинчика.
— Говно, — согласился Глеб. — А жрать приходится.
— Да никто вас не заставляет! У нас свободная страна, — Катя влезла в их диалог. — Хочешь — жри, хочешь — не жри! Хочешь — производи и продавай втридорога. Что непонятного?
Некогда по-шутовски манерный Глеб помрачнел.
— Страна свободная, говоришь? — в его голосе звучала то ли ребяческая боязнь перед неизвестным, то ли старческое смирение с неминуемой гибелью, то ли нечто не из нашего мира — замогильное, покойническое.
— Никто говно жрать не хочет. Но жрут же, ёпт! — перебил его ментяра. — Значит надо так, ёпта!
— Человек рождается в говне и умирает в говне. И всё что окружает его — говно. Отходы жизнедеятельности постмодернизма, — Глеб, совершенно не обращая внимания на своих компаньонов, начал проповедь. — Десятки тысяч раз переваренного в бесконечной человеческой многоножке. И живя в такой реальности, человек в итоге и сам становится... — он замолчал, а затем нежно, с придыханием закончил фразу. — Говном.
В зале стало тихо. Казалось, даже ветер закончил исполнять свой реквием.
— Музыки б щас, — громко вздохнул мент. — А то хуета полная.
— Музыки? — из-за спины раздался глубокий, бархатистый голос. Оглянувшись вокруг, мужчина увидел мёртвенно-бледный силуэт, грозно нависающий над ним. Адольф.
— Етить тебя! — от изумления завопил мент.
— Не быть бояться. Я не хочу принести вред, — холодно произнёс фантом, приближаясь к столу. Катя в испуге отшатнулась, а Глеб, словно завороженный, уставился на немца, медленно проплывающего мимо него. На мгновение их взгляды встретились, и тот почувствовал, что его поимели.
— Вы уметь играть на балалайка? — наклонившись прямо к уху, спросил Адольф.
— Д-да... а как вы поняли?
— Я чувствовайт! — с загадочной улыбкой произнес он, будто бы не желая раскрывать все карты. — Сыграйте для герр и фрау. Это скрасит вам вечер.
— А на чём я играть-то должен?
Так и не ответив на вопрос, усатый начал снимать с себя платье, в спешке, наперегонки со временем оголяя бородавчатую кожу. Глеб осознал, что его таки поимеют — и в прямом, и в переносном смысле.
— Ты хули, блядь, творишь, нахуй? — полицай возмутился. — Ты петух чё-ли, блядь? А?
На его груди сиял мухортый, словно вшитый в кожу, гриф, плавно перетекающий в тругольный корпус. Лады пересекали три проволочных струны. Опустив глаза ниже, Глеб заметил,
Темная история