под поцелуем, пытаясь обхватить его ногами и ощущая безумно твёрдое и горячее за тканью своих трусиков. Потом он наощупь сдвигает эту ткань. И мир отступает. Отстаётся лишь сомнамбулически-тугое скольжение по змею, истаивание в вязкий сахар и звёзды счастья по коже. Мой муж знает, как доставить удовольствие женщине. Я понимаю, за что женщины любят его. Но он — мой. Ни одна бешеная дырка не должна познать это безумие слияния, когда ритмичные толчки почти не ощущаются, и только по нарастающему, щекотному, переполняюще-пульсирующему мёду под пупком можно понять, что тебя дерут. Потом он начинает входить и «застревать», специально, чтобы помучить. Я и мучаюсь. Изнываю. Скребу ногами по кровати, молчаливо моля — продолжать. А он — издевается, шутит, начинает играть с моими сосками вместо «работы»… Мне приходится подаваться ему навстречу. Снизу вверх. Наконец, сжалившись над моим состоянием, он вздыхает шутливо, хлопает меня по ягодице и побуждает перевернуться. Входит снова — на этот раз туже, глубже, практически вызывая вопль. В этой позе мне не нужно многого. Мы давно притёрлись друг к другу. Меньше минуты — хотя, для меня она как вечность — и я сникаю, всё, чем я была — становится скользкой, густой, жаркой пульсацией между крепкими бёдрами. Не слышу почти, как он тоже стонет и рычит. Наверное, пролился в меня. Меня, в отличие от других женщин, он всегда радует сексом лицом к лицу, ухищрениями и спермой — внутрь.
После секса мы лежим вместе, и его рука на моей груди.
— Когда? — спрашивает он.
— Завтра, — отвечаю я.
Секс — сексом, а месть — местью. Впрочем, я уверена: мужу даже понравится.
========== 2. Отчаянье и неожиданная надежда Оксаны. Секс будет в семь. ==========
В день прихода Оксаны погода давит на меня. Облачно, но сухо. Я ощущаю тягостность, смешанную с лёгким возбуждением. Зачем я всё это затеяла? Лишний человек в моей жизни, в моём доме, в моём времени. С другой стороны, я знаю, что если не сделаю этого, муж продолжит ходить на сторону. Конечно, ему и потом ничто не помешает — обманывал же одну женщину, а будет от двоих бегать к третьей, что с того? Но я надеюсь на внутренние тормоза и страх потерять возможность жить гаремом. Это ведь не только приятно, но и по чувству гордости любого мужчину гладит.
Оксана приходит налегке. Ведёт себя с нарочитым спокойствием, хотя я вижу, как нервно подрагивает её сухопарое тело, когда она вешает курточку и пустую сумку. Кажется, чувствует, что я мило улыбаюсь ей лишь для виду, и под маской абсолютного гостеприимства прячется какой-то яд. Она совершенно права, но незачем пока внушать ей волнения, а то ещё сорвётся, сбежит, моя куколка, и возмездие не состоится.
Кухня. Чай с печеньками. Обедом не кормлю — не заслужила. Сразу, как только устроились с чашками — начинаю разговор.
— Прежде всего, Оксаночка, должна сообщить тебе, что мой муж мне всё рассказал, — Она замирает, глядя в чашку, но очень хорошо изображает горестное безразличие, — Я не хочу мешать вашему счастью, — вскинутые на меня удивлённо глаза-агаты, в них искра надежды и благодарности — не нужно уметь читать мысли, чтобы понять: она восприняла мою фразу как обещание разойтись, — …Но муж останется со мной, — крылья надежды подрезаны, взор опущен в чашку, — Вопрос, что готова сделать ты, чтобы остаться с ним, — по телу Оксаны проходит лёгкий трепет, словно по котлу и трубам, которые сейчас разорвёт внутренним давлением пара, она смотрит на меня, как истязаемое и немое животное, не понимающее,
В гостях у бабушки И снова свояченица