чего от него хотят. Я уточняю вопрос: — На что ты готова пойти, чтобы ежедневно видеть его лицо, чувствовать его руки? Его губы? Его горячую напряжённую плоть?
Её дыхание пресекается. Она всхлипывает. Говорит нарочито ровным голосом:
— Возьмите всё… Только на еду что-нибудь оставьте.
— Нет-нет-нет, — я кручу руками, как бы давая задний ход, — Всё — это было бы слишком, двухсот тысяч вполне достаточно, — Захар глядит на меня с изумлением и хмурым неодобрением, так что приходится пояснить, — Я не продаю своего мужа, как ты, вероятно, подумала. Но то, что предстоит, лишит меня определённой части комфорта, и я именно такую сумму я намерена вложить в восстановление равновесия моих чувств. Есть ещё другие условия.
Кажется, Оксана начинает меня бояться. Действительно, условий я могу навыставлять очень много. Я — бесстыдная и жадная монополистка в этой торговле.
— Какие условия? — тусклым и внешне спокойным голосом спрашивает она, но лицо её — темнее туч за окном.
— Прежде всего, ты переселяешься к нам, — я улыбаюсь, видя, как нарастает страх на лице Оксаны — так хорошо точно не бывает, наверняка тут какая-то каверза, — Во-вторых, ты берёшь на себя всю работу по дому. Убираешься, закупаешь продукты, поливаешь цветы, вообще — следишь… За всем, за чем до сих пор следила я. Думаю, за твои услады — я имею право пожить в своё удовольствие, ни о чём не заботясь, а?
Оксана неуверенно кивает и отводит взгляд. По глазам вижу — у неё остались вопросы. Вопросы о том, как она будет спать с моим мужем.
— Так же, пока ты находишься в нашем доме — я не хочу, чтобы ты забывала, что я — первая, а ты — вторая. В знак этого — ты будешь ходить голой. Одежда снимается у входа, надевается лишь для посещения магазинов. Без нижнего белья. Поняла?
Наступает молчание. Я слышу, как Захар издаёт такой звук, словно поперхнулся. Кажется, он впечатлён — и, готова поручиться чем угодно, не расстроен. Ещё бы, видеть всё время выпуклости любовницы — без единой нитки на них! Наблюдать, как она работает шваброй, сверкая столь вожделенными и доступными телесами!..
— Если ты поняла, то прямо сейчас и раздевайся, — моя добрая улыбка похожа на оскал кошки, поймавшей мышь, — Ну? — Оксана безмолвствует, оцепенев, — Ну?!
Мой голос не действует. Гостья с отчаяньем утопающей, хватающейся за последнюю соломинку, смотрит на моего мужа. Может быть, он вмешается? Запретит мне издевательства? Запретит. Ха. Дурочка, да он всегда ставит собственные радости выше, чем чьи-либо переживания, а если и имитирует заботу, то только чтобы получить ещё больше.
— Думаю, что это можно было бы попробовать, — с задумчивой рассудительностью говорит Захар Оксане, глядя, правда, не на неё, а куда-то в пустоту, — У Риты в данном случае — полное право ставить условия. Она делает нам одолжение, лучше подчиниться.
— Но — ты.? — Оксана сидит, вцепившись в воротничок блузки так, что я опасаюсь за верхние пуговицы. Всё-таки, в этой одежде ей ещё в магазин ходить.
— Я — что я? — лицо у Захара каменное, — Мне без разницы, в одежде ты или нет. Я тебя не за это люблю.
Эк как завернул. А глазки-то ведь — горят.
— И ты меня не перестанешь уважать? — чужим голосом переспрашивает Оксана.
Я трясу головой. Это невыносимо. Быть такой глупой, да ещё и заставлять меня, законную супругу, подыгрывать их разговорам «про любовь».
— Раздень её уже.
Во рту кисло и мерзко от этой фразы, так, словно я лизнула латунную дверную ручку.
Ошибкаю