в месяц, — соглашаюсь я, на самом деле, вовсе не собираясь идти на такие уступки. Бастардов Захара на стороне, и даже самого риска их появления, мне не нужно — я с самого начала наших отношений решила, что носить его детей под сердцем, каким бы беспринципным мерзавцем он ни был, имею право только я.
— У меня всё равно нет двухсот тысяч. Сейчас, — задыхаясь, страдальчески, виновато сообщает Ксюша.
— А сколько есть?
— Двадцать. В конце месяца будет зарплата, ещё двадцать пять… Но мне нужно на еду…
— Тогда, — великолепная идея приходит мне в голову, — Я буду каждый день выдумывать для тебя по одному дополнительному сексуальному унижению, — ответом мне — только истерический хохоток, но я слышу восторженный вздох Захара за спиной Оксаны. Он глядит на меня с пиететом, почти с трепетом, — Иди сюда, — говорю я Оксане и отвожу её к платяному шкафу, вынимая оттуда рулонный лейкопластырь и ножницы. Для начала — заклеиваю Оксане соски крест-накрест, затем прошу подтянуть пальчиками лобок — и запечатываю вагину. Пухлые половые губки так мило мнутся и подаются под пальцами, получая «вторую кожу».
— Да… Чёрт, что же это… — запоздало поняв, что произошло, Оксаночка отшатывается от меня и пытается оторвать с вагины пластырь, но охает и прекращает попытки. Её лицо разрумянивается на глазах.
— Так что, мне уже можно начинать? — Захар стоит с обнажённым членом, даже не заметила, когда успел расстегнуть ширинку, у мужчин это получается удивительно быстро. Голос у него «стеклянный», вроде бы нейтральный, но я ощущаю в нём скрытую раздражительность.
— Ещё самую малость… — наклеиваю Оксане отрезы пластыря пониже подмышек, на шею над ключицами, делаю липкие браслеты на запястья и лодыжки. Теперь самым нежным местам её тела — неудобно, и они постоянно напоминают о себе. Это как невидимый эротический доспех, постоянно стрекающий её возбуждением со всех сторон, — Вот теперь можно и начинать.
Я веду Оксану к журнальному столику. Эффект «костюма» уже сказывается — она запинается на своих ногах, тяжело дышит — так, что аж ходит живот, её глаза замерли на чём-то невидимом в пустоте. Вместе с Захаром — укладываем её ничком: попа — сзади, грудь — на подушке. Пока я размещаюсь в кресле, раскинув ноги и устраивая свою «госпожу» прямо перед лицом Ксюши, Захар, спустив штаны, спристраивается к нашей общей девочке сзади. Мужа совершенно не волнует, что нет смазки. Мне приходится перекрутиться всем телом и достать тюбик со шкафной полки. Сволочь, ей же больно! Муженёк, кажется, лишь раздосадован новой задержке, но смазывает наскоро член — и тут же без подготовки загоняет его, как скользкий гвоздь, в Оксанины телеса. Я вижу, как его бёдра плотно вжимаются в ягодицы Санки — бинго, полное проникновение! Мне приходится прикрыть рот Оксаны ладошкой — в которую она буквально выблёвывает скомканный, мученический вопль. Ещё не хватало, чтобы о нас плохо подумали соседи. От толчка к толчку, впрочем, мычание становится тише. Когда она успокаивается, я расслабляюсь в кресле и аккуратно придвигаю голову Ксюши к своим половым губам. Оксана бездействует, тупо глядя на мой «пирожок» и содрогаясь от толчков.
— Ты ведь спала с женщинами? — спрашиваю я, — Непременно спала, я по лицу вас, бишек, узнаю.
Бесполезно. В глазах Оксаны нет ни отторжения, ни готовности. Она спряталась внутри своего горя, и теперь у неё есть крепчайшее, хотя, возможно, демонстративное, основание для пассивного бунта: «я не учла твоих пожеланий, Рита, потому что мозга не было дома».
Клубничка и Герцог