медленно бродила по клетке, или сидела на высоком пьедестале, или спала. Судя по лохмотьям, болтавшимся у гениталий, обезьяна могла быть разумной или полуразумной, но она давно перестала обращать внимание на то, какое впечатление производит, и как выглядит. Вид у неё всегда был отрешённый.
К её клетке подходили один-два лоргата в неделю, а потом и вовсе перестали подходить. Через месяц Эран увидел, как в клетку вошли два молодых воина в сверкающих доспехах и забили обезьяну тяжёлыми зазубренными ножами. Вся её клетка была залита кровью, а пол усыпан клоками синей шерсти.
Эран понял, что жив, только пока развлекает толпу. И он развлекал. С утра и до ночи.
Ночь в зоопарке включали по расписанию. К этому тоже сложно было привыкнуть: в одно мгновение во всём исполинском комплексе гас свет, оставляя глубокий синий мрак, в котором с трудом угадывались очертания предметов.
С одной стороны Эран очень любил "ночь", потому что наконец, после долгого дня, оставался один. Но с другой стороны, ночью от одиночества ему хотелось выть.
Он вспоминал Агату, её нежно-голубые глаза, её светлые волосы и стройные ноги. Воображение уносило его за пределы клетки — на Землю, в девичью постель. Он ласкал Агату, целовал Агату, сжимал Агату в объятиях и припадал губами к её лобку, чтобы секунду спустя двинуться ниже. Потом воображение меняло девушку на Танару.
Эран не знал, что находится у Танару под серебристо-серым комбинезоном — есть ли у неё влагалище, — но он не раз ловил себя на том, что смотрит на её крохотную грудь, слегка выпирающую под тканью, а по ночам, в мечтах, он стягивал с Танару комбинезон, впивался зубами в крохотные соски, сминал в руках податливую хрупкую плоть, и вонзался в горячий и рыхлый провал между плавниками. Иногда Танару брала его член в рот, и в этом крохотном ротике член казался громадным. В иные разы Танару просто дрочила ему поочерёдно всеми четырьмя руками.
Отчасти поэтому он боялся её прикосновений наутро, ведь она легко могла прочесть воспоминания, и кто знает, как она воспримет эти его фантазии, каждая из которых оканчивалась спешной мастурбацией на коленях за кроватью. Почти всегда, после мастурбации, опустошённый и измученный, он засыпал.
Всё это выматывало и постепенно лишало сил.
Когда Эран сказал Танару, что устал быть экспонатом, он не лгал. Он не мог больше оставаться в клетке, развлекая лоргатов.
— И чего же ты хочешь? — спросила Танару.
— Хочу что-нибудь делать! Дайте мне дело. Любое, какое угодно дело. Я учился на программиста, я немного разбираюсь в технике, у меня "отлично" по "матану", я могу быть полезен.
Танару посмотрела на него так же, как смотрела Агата в их последнюю ночь:
— Не знаю, Эран. Подумай сам, как долго ты будешь учиться. Да и захотят ли хозяева учить тебя?
— Не нужно меня учить. Пусть разрешат выходить наружу, и просто читать книги. Это чтобы... чтобы не сойти с ума... и не закончить, как та синяя обезьяна, — Эран кивнул на пустую клетку.
— А что взамен?
Он задумался. Ему нечего было предложить. Всё, что интересовало лоргатов, — это Пределы Вечности, о которых он не знал ничего. Но возможно, если он начнёт читать книги, если пойдёт в библиотеки и получит доступ к местному интернету, то узнает, что такое эти самые Пределы Вечности. И возможно... возможно... вероятность очень мала, но возможно... его отправят на Землю, чтобы он отыскал это мифическое устройство.
Двойная игра