собой тортик, конфет и так, кое-что из еды, и сама не знаю для чего – бутылку красного вина, поехала на автовокзал. Как и следовало ожидать, автобус опоздал на сорок минут, и я успела изрядно продрогнуть, к тому же он оказался еще и плохо отапливаемым и после часа дороги, я превратилась из «бабы нежной» в «бабу снежную». Я с трудом передвигая замерзшие ноги вылезла на остановке, с ужасом думая – а вдруг Марина не дождалась меня и ушла. Куда мне тогда деваться? К счастью я сразу увидела её, бегущую мне навстречу.
Марина...
Я уехала в деревню с первым автобусом и уже в 12 часов была на месте. Первым делом я протопила печку, дом еще не успел выстыть после бабушкиного отъезда и довольно быстро прогрелся. Я с удовольствием скинула с себя всю одежду и ходила по дому в чем мать родила, только когда выскакивала на улицу за дровами или в туалет надевали бабушкины валенки. Я с нетерпением жала Светиного приезда и пошла её встречать заранее, вдруг автобус приедет раньше. Но он не только не приехал раньше, а опоздал минут на сорок. Я уже отчаялась дождаться его и сама порядком замерзла – по своему обыкновению я надела шубку на голое тело, а чтобы не мерзли ноги – длинные вязанные гольфы выше колен. Так что, когда я уже начала слегка щелкать зубами и собралась было в полном расстройстве уходить обратно, увидела в темноте свет фар и скоро послышался характерный звук автобуса. Я поняла, что Бог все-таки есть, - и правда – автобус остановился и из него выкатилась замерзшая Светка с пакетами в руках. От радости я её обняла, расцеловала и чуть не уронила в сугроб. В полной темноте мы быстрым шагом пошли в деревню, чтобы хоть немножко согреться от ходьбы. Дома я сразу подбросила в печку дров и поставила на конфорку чайник. Потом помогла Свете раздеться и усадила её поближе к печке.
Света...
Идти в полной темноте было страшновато, но Марина чувствовала себя уверенно, и я успокоилась. Быстрая ходьба согрела меня и через час с небольшим мы уже были дома. Когда мы вошли в дом, Света скинула свою шубку, и я с ужасов увидела, что она была под ней совершенно голая, на ней были только сапожки и длинные вязанные гольфы. Марина увидела мое изумление, обняла меня и сказала:
— Привыкай, подруга.
Потом она помогла раздеться мне, усадила меня к печке, сбегала за дровами на улицу. Все это она делала голая. Я смотрела на неё и внутри у меня появилось знакомое внутреннее напряжение, предчувствие чего сладостного и приятного, и в то же время пугающе неизвестного, так как это всегда бывало, когда Мариша увлекала меня в свои авантюры. Она спросила, хочу ли есть, но я отказалась, сказала,
— Я прихватила с собой тортик и конфеты, а потом вспомнила и добавила – и бутылочку вина.
Марина подбросила еще дров в печку, а когда они как следует разгорелись и перестали дымить, открыла дверцу печурки перед ней поставила табуретку, на неё две старые граненные рюмки, как она сказала:
— Хрущёвский хрусталь – бутылку с вином и конфеты.
Мы сели рядом, налили по рюмке вина, выпили и стали смотреть на огонь. Марина распустила свои длинные тёмные волосы, и они веером рассыпались по спине, плечам, груди. Я как завороженная следила за игрой огня на полешках дров, время от времени переводя взгляд на Марину – на голом теле которой отражалась та же пляска огня. Мы сидели, болтали, потягивали вино и скоро я
молодая девушка