и пульсируя в сладкой судороге. Я кончила — долго, глубоко, чувствуя, как тепло разливается по венам, как каждая клеточка кричит от удовольствия. Слёзы текли по щекам, грудь вздымалась, и я лежала, мокрая и расслабленная.
Наутро я встретила его в школе, и всё было иначе. Я смотрела на него за партой — на его тёмные волосы, что падали на лоб, на его руки, небрежно сжимавшие ручку, — и чувствовала, как жар снова пробегает по мне, от шеи до низа живота. Он поймал мой взгляд, улыбнулся своей привычной улыбкой, и я отвернулась, боясь, что он услышит, как стучит моё сердце. После уроков он сказал: "Пойдём гулять?" — и я кивнула, не доверяя своему голосу.
Мы бродили по парку, где листья уже опали, оставив голые ветки дрожать на ветру. Он шутил, что я похожа на героиню какого-то фильма, а я смеялась, пряча лицо в шарфе, но мои ладони становились влажными от одного его взгляда. Иногда мы заходили в кафе на углу — маленькое, с потёртыми столами и запахом свежих булочек. Я брала чай с мятой, он — кофе, чёрный, как его глаза, и мы сидели, болтая о фильмах, о том, как учитель физики опять заснул на уроке. Но я ловила себя на том, что не слушаю его слова — я следила за его губами, за тем, как они двигаются, и думала, каково было бы их почувствовать.
По вечерам мы смотрели фильмы в кинотеатре — очередная история, где герои любили друг друга. Я сидела рядом с ним в полумраке, чувствуя тепло его плеча, и мои пальцы дрожали, сжимая подлокотник. Однажды он шепнул мне что-то смешное про главного героя, и его дыхание коснулось моего уха — горячее, чуть прерывистое. Я замерла, чувствуя, как соски напрягаются под свитером, как желание, что я открыла в себе той ночью, снова шевелится во мне. Но я молчала, боясь признаться даже себе, что это уже не дружба — это любовь, робкая, но жгучая, как угли под пеплом.
Однажды вечером он позвал меня в парк после заката. Небо было тёмным, звёзды сияли ярко, как фонари над рекой. Мы сели на нашу скамейку, холодную и чуть влажную от недавнего дождя, и он заговорил о мечтах. "Хочу уехать отсюда, — сказал он, глядя вверх. — Может, в Питер, чинить машины, жить как-то иначе." Его голос был мягким, но в нём звенела тоска. "А ты?" — спросил он, повернувшись ко мне. Я замялась, пробормотала что-то про книги, про университет, но мысли путались — он сидел так близко, что я чувствовала тепло его тела через куртку. Мои ладони вспотели, я сжала их в кулаки, боясь, что он заметит моё волнение.
И тогда он сделал это. Его рука легла на мою — тёплая, чуть дрожащая, с шершавой кожей от баскетбола. Я подняла глаза, и он наклонился ко мне — медленно, будто спрашивая разрешения. Я не отстранилась. Его губы коснулись моих — нежно, почти невесомо, как первый снег. Мой разум опустел, я забыла, где я, кто я, только чувствовала тепло его губ, мягкость, что обволакивала меня, и лёгкий запах его одеколона — терпкий, с ноткой хвои. Мои губы дрогнули, я боялась сделать что-то не так, но он прижался чуть сильнее, его рука сжала мою, и я ответила — робко, неумело, отдаваясь этому восторгу, что вспыхнул во мне, как искра в сухой траве.
Он отстранился, и я открыла глаза, чувствуя, как щёки пылают. Его лицо было совсем рядом, глаза блестели в темноте, и он
Жизнь секретутки 5 (или В лапах говночиста)