— Чё, Игорь, снимаешь? Хочешь потом дрочить на это, лошара? — Толик хохотнул, хлопнув себя по бедру, его голос был хриплым, пропитанным презрением, и он ткнул пальцем в воздух, указывая на Анюту. — Глянь, шлюха, как твоя дырка зияет! Это я тебя так сделал, сука! — Он захохотал снова, его смех эхом отразился в комнате, как насмешка над их обоими, а Анюта лежала, ее грудь вздымалась, пот стекал по вискам, как река по камням, и она чувствовала себя опустошенной, как после бури, что вырвала с корнем деревья, оставив лишь голую землю. Ее влагалище оставалось открытым еще несколько минут, медленно сокращаясь, но не закрываясь полностью, как рана, что не может затянуться, и этот вид завораживал Игоря, его взгляд был прикован к ней, как у человека, что смотрит на свое разрушение, не в силах отвести глаз.
Но Толик не дал ей передышки. Он схватил тюбик смазки, выдавил еще одну щедрую порцию на руку, его пальцы блестели, как оружие перед боем, и повернулся к ее анальному отверстию. — Ща в жопу пойдем, мразь! Будешь знать, как настоящего мужика обслуживать! — Он плюнул на пальцы, смазал ее попку, и одним резким движением ввел два пальца, затем три, смазка хлюпала под его движениями, как звук шагов по грязи, и Анюта застонала, ее тело напряглось от нового вторжения, как струна, что натягивают перед выстрелом. — Расслабься, сука, ща я тебе по локоть зайду, до самого конца! — Он хохотал, его голос дрожал от садистского восторга, и его рука начала погружаться глубже, преодолевая сопротивление ее сфинктера с упорством, что ломает все преграды. Анюта закричала, ее голос дрожал, переходя в хрип, как у человека, что теряет себя, и она чувствовала, как ее попка растягивается, как его пальцы проникают все дальше, как смазка облегчает этот процесс, но давление было огромным — она ощущала, как его ладонь проходит через кольцо мышц, как ее кишечник поддается этому вторжению, и боль смешивалась с новым, странным наслаждением, от которого ее тело дрожало, как в лихорадке.
Он протолкнул руку глубже, до запястья, затем до середины предплечья, и наконец его локоть уперся в ее ягодицы, как знак его полного триумфа. — Чё, шлюха, нравится? Ща я тебе кишки перещупаю! — Он хохотал, его голос был хриплым, как у пьяного, и он начал играть внутри нее, сжимая и разжимая кулак, двигая рукой вверх и вниз, исследуя ее кишечник с садистским наслаждением, как ребенок, что рвет игрушку, чтобы посмотреть, что внутри. Анюта выла, ее руки вцепились в простыни, комкая их в комок, как будто это могло спасти ее от ощущений, что разрывали ее изнутри. Она видела — и чувствовала — как ее живот деформируется: то слева, то справа появлялись бугры, когда его рука давила на стенки кишок, длинные и извилистые, как змеи, что ползают под ее кожей, и это было похоже на танец теней, что двигались в такт его грубым движениям. — Ха, глянь, лох, как я ей кишки мну! Чувствуешь, сука, как я в тебе копаюсь? — Он играл долго, неспешно, наслаждаясь ее криками и судорогами, поворачивая руку, сгибая пальцы, как будто пытался дотянуться до ее глубин, и Анюта, к своему ужасу и восторгу, начала кончать снова — от давления, от растяжения, от ощущения, что ее тело больше не принадлежит ей, ее бедра дрожали, смазка стекала по ногам, как река после дождя, а крики переходили в стоны, полные первобытной силы.
Мои голые приключения. Глава первая.