просто дырка для утех! — Толик хохотал, его голос был хриплым, пропитанным презрением, и он вытащил руку, оставив ее попку открытой и пульсирующей, как живая рана, что не может закрыться. Ее анальное отверстие зияло, растянутое до предела, как черная дыра, что поглощает свет, края были багровыми, набухшими, блестящими от смазки, а внутри виднелись розовые, влажные стенки кишок, пульсирующие, как живое существо, что дышит после битвы. Оно не закрывалось долго, минуты тянулись, как часы, и Анюта чувствовала прохладу в глубине своих кишок, как будто холодный ветер ворвался в ее тело, обжигая ее изнутри своей ледяной лаской, и это ощущение было странным, пугающим, но возбуждающим, как будто ее внутренности стали открытой книгой, что любой мог прочитать. Она лежала, задыхаясь, ее тело дрожало, как после бури, и она не знала, что чувствовать — стыд, страх или это темное наслаждение, что поднималось в ней, как волна из глубин.
— Чё, шлюха, нравится, как я тебя разъебал? Ща я тебе еще покажу! — Толик хохотал, его голос был хриплым, пропитанным презрением, и он снова смазал обе руки, его пальцы блестели, как оружие перед новым боем. Он запихнул правую руку в ее открытое отверстие, войдя легко, как в раскрытую дверь, и Анюта вскрикнула, ее голос был слабым, надтреснутым, как у человека, что теряет последние силы, чувствуя, как он растягивает ее еще сильнее. — Глянь, лох, как я ей жопу долблю! — Он вытащил правую руку и тут же вогнал левую, его движения были резкими, уверенными, как у боксера, что бьет по груше, и он начал чередовать их, увеличивая темп, его кулаки сжимались внутри, растягивая ее кишки до предела. Анюта выла, ее тело содрогалось от непрерывных оргазмов, один за другим, как волны в шторм, ее бедра дрожали, смазка текла по ногам, как река, а крики переходили в стоны, полные первобытной мощи, как у зверя, что умирает и возрождается в этом акте.
— Давай, сука, кончай громче! Ща я тебе жопу до конца разворочу! — Толик хохотал, его голос был громким, как раскат грома, и он начал бить ее анус еще быстрее, чередуя руки, как молоты, глубоко, по самые локти, с такой скоростью, что кровать тряслась, как в землетрясении, и ее попка перестала закрываться совсем, превратившись в зияющую бездну, багровую и трепещущую, как врата ада, что раскрылись перед миром. Ее кишки, розовые и блестящие, были видны в глубине, дрожали от каждого удара, как живая плоть, что дышит после боя, и это было эпично, как падение древнего города под натиском орды, как разрушение, что оставляет лишь руины и пепел. Анюта чувствовала, как ее внутренности открыты миру, как прохлада проникает в нее, смешиваясь с жаром ее оргазмов, как будто ледяной ветер ворвался в ее тело, обжигая ее изнутри своей властной лаской, и это было слишком — слишком сильно, слишком унизительно, слишком возбуждающе, как будто она стала воплощением хаоса, что пожирает сам себя, как буря, что разрывает небо на куски.
— Чё, лох, снимай крупным планом! Давай, фотай ее дырку, пока она такая красивая! — Толик хохотал, его голос был пропитан злобным триумфом, и он кивнул Игорю, указывая на ее открытый анус, как на трофей, что он выставил на всеобщее обозрение. — Смотри, шлюха, как я тебя разъебал! Ща твой мужик еще и потрогает, будешь знать, чья ты теперь! — Игорь дрожащими руками поднял фотоаппарат, его объектив приблизился к ее попке, щелкая крупные планы — багровые края, блестящие от смазки, зияющая глубина, где пульсировали
Измена со "вкусом"