существо, что пожирало ее изнутри. Она не знала, сколько еще выдержит, но где-то в глубине тлела искра — сила, что родилась из этого ада, и она боялась, что завтра, когда Толик вернется, эта искра станет пламенем, что сожжет ее до конца.
Толик ушел, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую только слабым хрипом Анюты и стуком сердца Игоря, что билось в его груди, как пойманная птица. Она лежала на кровати, неподвижная, ее тело дрожало, как после бури, фаллоимитатор, огромный и черный, торчал из ануса, глубоко утопленный, растягивая ее до предела. Игорь рухнул на колени рядом, его руки дрожали, как у человека, потерявшего все, и он смотрел на нее, на ее истерзанное тело, на багровые, зияющие дырки, что не закрывались, и слезы текли по его щекам, оставляя горячие дорожки. — Анюта... ты... ты как? — выдавил он, его голос был хриплым, срывающимся, как у человека на грани истерики, и он протянул руку, но замер, боясь прикоснуться к ней, как будто она была хрупким стеклом, готовым разбиться.
Анюта медленно повернула голову, ее глаза, полузакрытые, блестели от слез и изнеможения, и она прошептала, ее голос был слабым, надтреснутым, как лист на ветру: — Игорь... я... я не знаю... Это было... страшно... но... — Она замолчала, ее дыхание сбилось, и она сглотнула, горло горело от боли и спермы Толика, что все еще ощущалась внутри. — Но я... я хочу... чтобы он вернулся... — Ее слова повисли в воздухе, как удар грома, и Игорь вздрогнул, его глаза расширились от ужаса и чего-то еще — темного, необъяснимого жара, что поднимался в нем, как предатель, что вонзает нож в спину. Он смотрел на нее, и его разум кричал от страха, но тело отвечало иначе, и он ненавидел себя за это.
— Анюта... ты... ты серьезно? После всего этого? — Игорь задохнулся, его голос дрожал, как у человека, что теряет почву под ногами, и он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Он... он чуть не убил тебя... Я снимал, как он тебя ломал... И я... я тоже хочу... — Он замолчал, его щеки запылали от стыда, и он опустил взгляд, не в силах встретиться с ее глазами. Анюта слабо кивнула, ее губы дрожали, и она прошептала: — Я боюсь... но... это как огонь... Я не могу его погасить... — Ее слова были как признание, что разрывало их обоих, и они сидели в тишине, их страх и желание смешивались в воздухе, как яд и вино, что пьянит и убивает одновременно.
Сутки прошли в молчаливом напряжении, как будто время застыло в ожидании бури. Анюта лежала на кровати, фаллоимитатор все еще был внутри нее, его толщина давила на кишки, его длина извивалась в глубинах, и каждый слабый вздох отдавался болью и жаром, что терзали ее изнутри. Она не могла его вытащить — слова Толика эхом звучали в ее голове: Не вынимай, завтра приду, буду дальше работать. Ее тело было истерзано, но где-то в глубине тлела искра — страх смешивался с предвкушением, и она ненавидела себя за это, за то, что ее разум кричал остановиться, а тело ждало его возвращения. Игорь ходил по квартире, как призрак, его взгляд был пустым, как у человека, потерявшего все, и он то и дело подходил к ней, смотрел на ее дырки, на фаллоимитатор, и его руки дрожали, как будто он хотел прикоснуться, но боялся сломать хрупкое равновесие.
— Игорь... ты думаешь, он правда вернется? — Анюта спросила ночью,
фигасе